— Анна? Слава богу… — голос донёсся слева, напряжённый, будто Герман сдерживал в нём слишком много всего сразу.
Она медленно повернула голову. Герман подошёл ближе и взял её руку. Его ладонь была влажной и горячей — не от волнения, а от какой-то внутренней спешки, будто он всё время бежал и только сейчас остановился. Анна попыталась вырвать пальцы, но тело не слушалось: она лишь слабо дёрнулась, и этот жест со стороны выглядел как судорога.
— Тише, Анечка, тише, — он наклонился к самому её уху, так что она почувствовала его дыхание, чуть горьковатое от кофе и усталости. — Ты просто ещё слаба. Врачи говорят, тебе нужен покой… и уход. Я уже договорился с администрацией, что заберу тебя домой, как только разрешат транспортировку. У нас будет много времени, чтобы всё обсудить. То, что ты не дослушала тогда, на лестнице.
В его глазах не было сочувствия. Там было торжество — тихое, сдержанное, но отчётливое. Он не просто ждал её пробуждения: он методично готовил почву, просчитывал шаги, договаривался, убеждал. И Анна вдруг поняла: он не спасал её — он закреплял свою победу.
— Вы можете оставить нас наедине? — попросила она медсестру, не сводя взгляда с Германа.
Та на секунду замешкалась, будто хотела возразить, но потом кивнула и быстро, почти виновато, скрылась за дверью.
Как только они остались одни, Анна собрала все силы, чтобы голос звучал твёрдо, а не как хриплый шёпот.
— Ты сам не понимаешь, что творишь. Пока есть время — опомнись. Лучше сделай это сейчас. Ты считал, что даровал мне спасение, но разве с тобой я не окажусь в той же ловушке? Когда ты получишь то, что хочешь, ты всё осознаешь — и покинешь меня.
Герман хотел что-то сказать, открыть рот, вставить привычную фразу, которая всё объяснит и оправдает, но она подняла свободную руку — слабо, едва приподняв пальцы, — и он замолчал.
— Я благодарна тебе за лечение, если это правда ты его оплатил. Но прошу больше не появляться передо мной. Тебя все любили: и родители, и друзья. Ты был таким ярким, ослепительным, что я не могла не смотреть в твою сторону. А ты нашёл во мне средство, чтобы избавиться от скуки. Ты сам погрузился в эту тьму, которая гасила твой свет.
Анна сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Каждое слово отзывалось болью где-то глубоко в груди, будто она разрывала не отношения, а собственную ткань воспоминаний.
— Я отказала тебе, и тебя это только раззадорило. В твоей идеальной жизни появилась неидеальная я — и это стало вызовом. Но люди — не средства для утоления скуки, и то, что ты чувствуешь, не любовь.
Он побледнел, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность, будто слова ударили не по гордости, а по чему-то более хрупкому.
— Я не расскажу о том, что ты сделал. А ты забудешь обо мне. Лечение я оплачу сама — у меня есть деньги.
Герман медленно разжал пальцы, будто только сейчас понял, что всё это время сжимал её руку слишком сильно. Он отступил на полшага, и в этом движении было что-то сломанное, непривычное — будто он впервые не знал, что делать дальше.
— Анна…
— Пожалуйста, уходи, — тихо, но чётко сказала она. — Сейчас. Пока я ещё могу это сказать.
Он постоял ещё секунду, будто надеясь, что она передумает, что в её голосе появится хоть тень сомнения. Но Анна смотрела прямо, и в её взгляде не было ни слёз, ни упрёка — только усталость и решимость.
— Ты изменилась…
Наконец Герман кивнул, будто принимая условия, которых не хотел признавать. Он повернулся и вышел, аккуратно, почти бесшумно прикрыв дверь.
Анна опустила голову на подушку и закрыла глаза.
Спустя несколько дней Анна уже могла ходить — пусть пока медленно, держась за спинку стула, за край тумбочки, за протянутую руку медсестры. Каждый шаг давался с усилием, но в этом напряжении было что-то правильное: тело возвращалось к ней, словно заново училось быть её собственным.
Герман не появлялся. Не заявлялась и полиция. Зато приходила Ирина, она не спрашивала про Германа, не пыталась вытянуть из Анны историю, будто знала: когда будет нужно — расскажет сама. И от этого молчания становилось легче.
У Анны было достаточно времени, чтобы всё обдумать. Слишком много времени — и в тишине палаты мысли крутились по кругу, цеплялись за детали, возвращались к тому, что она сказала Герману, к его взгляду, к тому, как он кивнул и ушёл. И каждый раз она приходила к одному: она поступила правильно. Пусть и страшно было остаться без опоры, пусть и казалось, что впереди только пустота — но это была её пустота. Её выбор.