Особенно, если сам чувствуешь к ней то же самое.
Всё верно, нагибаться и подбирать плод, не щёлкать клювом и не тормозить. Неправа ты, Двачевская, я всё-таки тормоз.
Долго лежать не удалось - всё равно пришлось подниматься и принимать посильное участие в жизни лагеря.
Например, идти есть!
Как-то мимо внимания пролетел и завтрак, и попытки немного выстроить пионеров.
Мы всё равно сбивались в неорганизованное стадо.
Алиса, вместо того, чтобы идти собираться, вдруг взяла меня за руку и потащила куда-то.
— Мы куда?
— Увидишь! — Крикнула она.
Идти пришлось прилично - мы вышли за территорию лагеря, миновали ворота и у самой остановки свернули на едва заметную тропинку.
И вот здесь Алиса замедлила шаг - видимо, конечный пункт нашего пути был близко.
И верно - несколько минут спустя мы вышли на берег реки.
Всё необходимое для беспечного прожигания времени, было здесь - высокая трава, дерево, дающее тень. Наверное, сюда здорово было бы брать корзинку с провизией и устраивать пикники.
— Ну как, нравится? — Улыбнулась Алиса.
— Очень! Жаль, мы здесь не были ни разу.
— А сейчас?
Я рассмеялся и, найдя себе место, завалился на траву, закинул руки за голову и уставился в бесконечно голубое небо.
Рядом со мной зашуршала трава - и Алиса улеглась рядом, как в кино - голова к голове, чтобы было удобно смотреть в одну точку.
— Благословенны склеротики, ибо снискали непогрешимости и не помнят собственные ошибки.
— Да ну?
— А как же. Ницше. Ницше фигни не ляпнет, ибо так говорил Заратустра!
— Угу. Ты постоянно балагуришь и стебёшься надо мной. Ты мне совсем-совсем не веришь?
— Верю, почему. Я доверяю тебе жизнь, руку-сердце и почки. Почку. Левую.
— Кроме жизни, есть и другие вещи.
— Жадная какая. А что за вещи?
— Ну… Например твоё прошлое. Расскажешь?
— Нет.
— Вот опять. Я тебе все говорю, а ты даже рассказать о себе не хочешь.
— Всё говорить не есть доверие.
— А что?
— Просто болтовня.
— Опять отмазываешься.
— Да нет. Просто нечего мне о себе рассказывать, в общем-то. Понимаешь? Я скучный. Глупый, грустный, скучный неудачник. Выйди на улицу, нас таких миллионы под копирочку.
— Я в это не верю. Я же выбрала тебя, значит, что-то было?
— На безрыбье… А потом привыкла.
— Дурак.
Она щёлкнула мне по лбу, но как-то без задора.
И чёрный кабинет, и ждёт в стволе патрон…
А мы лежим на лугу и гоняем взглядами облака.
— Я готов умереть - ведь счастливее, чем сейчас, я уже не буду.
— Хорошо. Умирай. Но сначала покатай меня.
— Покатать?
— Да!
Она забралась на дерево и размотала прибранные там качели - примитивные, из доски и двух кусков кабеля.
— Покатай меня.
И - земля из-под ног! - ух! Вперёд! Солнечная девочка на качелях замирает, вся тянется к солнцу на самой верхней точке и счастливо смеется. А потом - вух! - летит назад, одаряя меня улыбкой, в какой-то момент зависая почти горизонтально лицом к земле, будто во мгновении несбыточного полёта.
— Я счастлива! — Кричит она. — Cлышишь?! Я счастлива!
Мы попали под грибной дождик и наперебой смеялись, и тыкали в восстающий над землёй радужный тороид, и ловили губами слёзы дождя, и не было изысканнее блюда, чем пробовать дождь с чужих губ. Мы сидели вдвоём под кроной дерева и лузгали тыквенные семечки, и я целовал её в шею, напевая «Семечки-семечки, от такого жениха – тьфу — на сердце шелуха!», и дышал ей лишь одной, истово мечтая лишь о том, чтобы не отпускать руки.
— Ты меня точно не бросишь? — Строго спросила она.
Я кивнул. Скоро придут те, кто заберут её у меня. Нас рассадят по разным реальностям, настучат по рукам длинным учительским деревянным метром и наорут так, что в голове звенеть будет - и всё ради того, чтобы просто сбить с панталыку!
— Знаешь, а это ведь не первый мой лагерь.
— Расскажи.
— Да нечего рассказывать. Была в «Буревестнике» под Москвой лет восемь назад. Лагерь… Ну как, лагерь. Бывший санаторий, поэтому никакой местной загородной романтики - асфальт, кирпичные дома, водопровод с туалетом. Это ещё до того было, как меня усыновили.
— Удочерили.
— И это тоже. У нас был целый отряд таких вот. И представь, мне восемь, за окном солнце, лето, родительский день, а нас всех вместе собрали, убогих таких и выдали каждому по мешочку со сластями, включили «Добро пожаловать». Домашние ходят, показывают лагерь, показывают друзьям крутость родителей, а мы сидим вдесятером, смотрим видик и едим карамельки, апельсины, яблоки, собранные сухпаем для убогоньких, сгущёнку из тюбиков, и тошнит уже и от сгущёнки этой, и от «а что это вы тут делаете», а всё равно — счастье. Натужное, кричащее «глядите! Я не хуже вас! Глядите!