Она тихо вздохнула.
— Человек такая тварь, что может жить где угодно и как угодно. И счастье у него такое же - приспособленское. У меня был там… Мальчик. Серьёзный такой, Витюшей звали. Да только я его прогнала, когда… Когда и тебя прогнать пыталась. Только ты не ушёл почему-то.
— Не захотелось, вот и не ушёл. —Я отнял у неё травинку и стал щекотать ей нос, а она, лениво, как большой рыжий кот, отбивалась лапой, продолжая рассказывать:
— А две недели спустя, под самый конец смены, была ярмарка.
— Ярмарка?
— Да! Вместо того, чтобы загорать на пляже или ходить в лес, ты две недели ходил за вожатыми и персоналом и клянчил у них наряды. Потом эти наряды закрывались, и на тебя записывались сантики как у Носова. И вот ярмарка, и тебе надавали этих сантиков, и ты ходишь как дурак и думаешь что купить. Зачем эти игры во взрослость?
— Взрослость?
— Взрослую жизнь, да. Все так носились с этой ярмаркой - свои деньги, свой банк, наряды эти. У нас даже собственные фальшивомонетчики были…
Алиса помолчала.
— Руководство тогда заказало импортных конфет и огромную партию всё той же несчастной сгущёнки в пакетиках, бельгийской, с ванилью, с шоколадом, с клубникой. Сметали только влёт. Особенно с блинами. Только десять человек во всём лагере как от чумы убегали от лотков с этой сгущёнкой, догадайся, кто.
— А ты?
— А я? — Алиса расхохоталась — Я все свои сантики потратила на жвачку, прожевала ком и залепила все замки в банке. Виноватого, сам понимаешь, так и не нашли. Хохотала как больная, а наказали нас всех целиком, коллективная ответственность, чтоб её… Сам понимаешь, девочки мне устроили «тёмную». Но оно того стоило. Заставить бегать целый лагерь взрослых людей, обижающих своей жалостью сильнее, чем если бы они сделали вид, что ничего не было, и не ходит у них под боком десяток голодных и озлобленных волчат.
— Ты слишком внимания этому уделяешь, мне думается.
— Да нет. — Алиса безмятежно улыбнулась и пожала плечами. — На самом деле мне плевать. Нам всем плевать. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…
— А эти твои… приёмные?
— Псы-то? А что с ними?
— Почему псы? Они кто тебе вообще? Родственники, опекуны или как?
— Или как. Я же говорю, псы.
— Как ты можешь говорить так?!
— Как? Я правду говорю.
— Они о тебе заботятся, а ты их…
— Только не надо мне моралей читать. Это не оскорбление, а… Как бы тебе сказать… Всего псов было тридцать. Программа социальной адаптации и реабилитации для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей. — Алиса выговорила эту абракадабру, даже не запыхавшись. — ПСА. Мы никогда не видели наших будущих опекунов, они нас.
— Что-то типа свидания вслепую?
— Ну… Да! У нас же партия - это семья, все друг другу братья.
— Любопытно, нет ли у вас, случаем школ имени Алексея Маресьева… — Пробормотал я.
— Не совсем понимаю, о чём ты, но, наверное, есть.
— А псы просто выбирали себе того, кто нравится и брали его за руку. Мои мне сразу понравились, видишь, уже восемь лет с ними живу.
— Ты не выглядишь особо счастливой.
— Пусть тебя не смущает мой внешний вид, они действительно хорошие, но некоторые привычки уже не вытравишь. Им пришлось примириться и с драками моими, и с тем, что я пацанка. Так и живём.
Она замолчала.
Видимо, решалась что-то сказать, потому что спустя пять минут, когда она задавала вопрос, голос её был напряжённым:
— Ну и что ты об этом думаешь?
Я помолчал, собираясь с мыслями.
— Знаешь, меня всегда бесило, что если начинаешь встречаться с девушкой, ты почему-то автоматически начинаешь встречаться с кучей её родственников, друзей и знакомых. А тут только ты. — Я потянулся к Алисе поцеловал её в лоб. — И это жутко притягательно. Как будто мы сидим на воздушном шаре, а ты вместо того, чтобы в корзину свалиться балластом, внезапно оказалась той, что тянет вверх. Можно двигаться куда хочешь, делать что хочешь… Настоящая свобода.
— Если бы в этой свободе было место и для меня…
— Смотри, ещё не поздно всё отменить и бросить меня.
— Дурак. Об стенку бы тебя бросить как следует.
Я перевернулся на живот и, нависнув над Алисой, стал целовать её щёки, губы, прикрытые глаза.
— Хотя мы уже вместе. И этого не изменить.
— Здорово. — Алиса открыла глаза и поймала мой взгляд. — Помни это. И никогда не забывай.
— Может, сначала это скажешь ты? Есть ли там что? — Я постучал себя по груди. — Ты говоришь о каких-то эмоциях, привязанностях с тем же воодушевлением, как сказала бы, что зимой идёт снег.
— Это неправда!
— Правда. Такая же, как то, что ты не стесняешься врать мне в половине ответов.
— Почему ты говоришь так?!
— Когда тебе что-то интересно, у тебя расширяются зрачки, ты резко вдыхаешь носом воздух, и крылья реагируют, мелко-мелко подрагивает уголок губы, когда ты от счастья сдерживаешь улыбку.
— Не смей!
— Не сметь чего?
— Читать меня так! Это… бесчестно!
— Любовь бесчестна.
— Любовь?
— О… Я это вслух сказал, да?
— Вроде того. Но это же всего неделя, как ты так говорить можешь?