Но я начал срывать овации — бывший бесталанный, вечная вторая партия, тот, на кого ректор уже давно рукой махнул, я будто бы обрёл второе дыхание… Да-да, то самое, которое не светит ни одному из духовиков с их гипертрофированными лёгкими. Гран-при на фестивале духовых инструментов, первое место среди трубачей в смотр-конкурсе «Звуки СНГ», приглашение на стажировку в Берлин с перспективой трудоустройства… Я видел это всё во сне, находясь будто под наркозом, и с трудом воспринимал. Я рос как музыкант, загибаясь как романтик и ребёнок. Сейчас я понимал, что вообще мало удивительного в том, сколько боли обычно прячут глаза любого талантливого музыканта.
До конца учебного года оставалось немногим меньше месяца, до поездки в Германию — полутора, когда давным-давно мёртво молчащий контакт разродился «приветом». И я забыл обо всём. Это была первая за полгода ночь, когда я засиделся у монитора до рассвета. Мы, захлёбываясь, говорили обо всём на свете. Мой мудрый визави — человек, которого мне так не хватало эти полгода бесконечной вьюги. А когда наутро я рассказал о женском коварстве и том, что отдал бы многое, только бы просто заглянуть в глаза ему, пожать лапу и проставить по паре чего-нибудь вкусного…
— А ты выгляни на лестничную площадку.
Она просидела всю ночь на подоконнике, болтая с мобильного со мной по аське. Она. Разделившая простое «Мы» на «Ты» и «Я». Как она оказалась ещё и моим лучшим другом? Тем, чьи мысли я всегда слышал произносимыми голосом Брэндона Кинера, с лукавой улыбкой и мудрым умением выслушать.
Как она посмела…
Она захлопнула дверь за собой. Схватилась за щёку, которую обожгло пощёчиной.
— Выпьешь чаю, и я не хочу тебя видеть. Никогда.
Ответила.
Я не знаю, сколько мы били друг друга, сколько орали, но…
Я не пошёл учиться. Ни в этот день, ни в следующий. А до ближайшей смены было… Да, как раз два дня. Да и она ушла только на третий день. Пошатываясь от недосыпа, с глазами в красной паутинке, взъерошенная, проходившая всё это время в моей рубашке. Прекрасная. Моя. Только закрыв за ней дверь, я понял, каким же был идиотом, что не позволил произойти этому раньше. Так что спустя ровно сорок восемь часов после визита Ксаны я привычно заткнул уши музыкой и вышел было в подъезд…
Похоже, что он всё узнал. Сама Ксения ему сказала, или он догадался — я не знаю. Меня встретили в подъезде. Не помню, сколько их было — трое? Четверо? Оголодавшие хищники, рвущие жертву стаей.
После первого контакта прямым в лицо сознание уплыло, и я не считал количества сыплющихся на меня ударов. Многочисленные ушибы, перелом трёх пальцев правой руки и — самое страшное — отбитые лёгкие.
Я открыл глаза в больнице. И чуть не закрыл их навсегда, когда огласили диагноз. Семён Персунов, подающий надежды музыкант, стал узником Замка Тишины. Какой там Берлин, какая стажировка — представители Берлинского Филармонического готовы были помочь чем угодно, но они не были способны на чудо. Обычно здесь ставят точку и закрывают книгу. Потому что история теряет всякий смысл.
Бывший «перспективный мальчик» ещё полгода ходил по стеночке, восстанавливаясь. Из них три месяца — под присмотром специалистов после нескольких неудачных попыток суицида. Бывший «подающий надежды», бывший лауреат, бывший, бывший, бывший… И стоит ли удивляться, что самая красивая, самая мудрая и хорошая махнула хвостом, лишь узнав о том, во что я превратился?
Как будто не было никогда наших отношений.Как будто не было этих трёх дней бешеного марафона, не расцепляя рук.
— Прости. Прощай.
Что самое больное и печальное — я не чувствовал к ней злости! К человеку, пустившему мою жизнь под откос, сломавшему и уничтожившему меня. А должен был! Во все времена все писатели говорили, что оборотной стороной каждой любви является ненависть.
Я должен был ненавидеть Ксану. Должен. Но не мог.