Во мне что-то сломалось. Куда-то делся внутренний яростный огонь, что мог бы сделать меня карающей дланью, толкнуть на преступление, на глупости. Я стал тенью себя прежнего, но не сдался. Лишив меня дела всей жизни, ублюдок таким образом дал мне новое. Шло время. Я сдал оставшийся год экстерном и ушёл в дом детского и юношеского творчества руководителем духового кружка, где полностью посвятил себя преподаванию музыки.
Я не знаю, откуда они узнали, но одним зимним вечером ко мне в аудиторию заглянул отец одного из моих учеников. Он не стал ходить круг да около и сразу предложил помощь. Таким образом было положено начало. Ещё пять лет, пока один из моих бывших одноклассников не получил всё-таки пост заместителя в районной СЭС. Замы, помощники, полпреды, секретари — не сильные мира сего, а те, кто носит им бумаги на подпись. И пишет эти бумаги.
Как сказал классик, миром правят лейтенанты и капитаны: при смене власти генералов расстреливают, а сержантов вешают. А месть во все времена подавали холодной.
Ещё годик — моя жертва каким-то чутьём засекла сужающих круги акул и вела все дела идеально честно, частенько даже в убыток себе. Но вода точит камень — у меня появился шанс. Дело было в последней декаде июля, на валовых заказах штат перестал справляться, привлекли специалистов на аутсорсе, «забыли» заключить договоры — и в дверь этой фирмочки постучалась выездная налоговая проверка. За ней пожарники, санитары, кадастровая служба — в нашей сумрачной столице практически невозможно существовать на территории города и быть безгрешным.
Закон кармы в действии.
Решение о банкротстве суд выдал меньше чем через полгода тяжб. Не могу сказать, что мне стало легче от этого — даже если бы его прилюдно распяли, это не вернуло бы меня к музыке. Я всё ещё остался тем молодым угрюмым руководителем кружка самодеятельности, шарахающимся от коллектива и знакомств. Чёртовым одиночкой, не испытавшим даже мрачного ликования, когда всё закончилось. Идеальной кандидатурой на роль человека, погибающего при загадочных обстоятельствах.
Если чему и научился за эти десять лет — так это тому, что иногда даже две минуты могут круто повернуть судьбу человека. Поэтому научился ценить время, и по педантичности и пунктуальности сумел бы заткнуть за пояс любого японца. И потому я тютелька в тютельку стою на остановке автобуса.
«Четыреста десятый, наш автобус отправляется в ад.»
Научив пунктуальности, жизнь не научила меня ничему другому. И ума точно не добавила. Именно поэтому я машу ладонью водителю ЛиАЗа — старенького, красного, сейчас таких и не встретишь почти — всё заменили евроноводелы.
Где же она, обещанная ненависть к человеку, который тебя уничтожил?
Связь с Ксаной меня уже чуть не убила однажды. А она позвонила. И попросила приехать. Логика, моя верная подруга. Я могу лишь гадать, зачем она меня позвала. Предположим, что не просто так. Предположим, что там меня ждёт что-то очень плохое.
Но порой любовь — совсем не счастье, порой она бремя и проклятье. Поэтому я должен рискнуть. За десять лет мир изменился. Я изменился. Незыблемым осталось одно.
Я всё ещё не могу без неё. Я закрыл глаза.
Ксана назначила встречу в ЦПКиО. Где-то рядом с катком, сказала, что будет ждать меня у самой коробки. Мой подарок на Новый Год. Подарок в игре, где победитель теряет всё. Чего-то такого и я ждал. Поэтому когда на меня, растянувшись цепью, пошла уже знакомая четвёрка, я даже не испугался.
— Вот и всё, — сказал я себе.
Две зажигалки, удобно лёгшие в кулаки, прозрачная питерская ночь и любовь всей моей жизни.
Вот и всё.
Я пошёл к ним, побежал навстречу злому сверканию глаз, застывшим оскалам, тупоносым ботинкам, которыми так удобно ломать рёбра…
Мой смех разнёсся по вселенной.
С катка доносились звуки очередного попсового мотивчика, а я лежал в глубоком снегу и смотрел на фонарь, чей свет резал ледяной воздух толстыми ломтями. Было жутко холодно, но пошевелиться я не мог. Похоже, они попали куда-то, где ещё не всё зажило. Поэтому ощущению тепла не удивился уже — слышал, что такое происходит с замерзающими.
А под захлопнувшимся веком обнаружилась странная картинка: застывшие во мгновении полёта гипсовые пионеры, стоящие по разные стороны от полуоткрытых фигурных ворот с колышками сверху. Была ночь, стояла полная тишина, нарушаемая лишь пением цикад. И лишь знакомый с детства голос, зовущий в страну, откуда нет возврата:
— Ты пойдёшь со мной?
— Ты, как всегда, вовремя…
«Впрочем… Что я теряю?»
— Надеюсь, там не будет больше ни её, ни его, ни этой чёртовой четвёрки.