Добравшись до пристани, я на цыпочках обошёл сторожку, стараясь не попадаться в поле зрения лодочника, несколько секунд воевал тонкой проволочкой с замком. Замок попался строптивый, но я и не таких обламывал — когда Ульянка помахала мне рукой из-за здания причала, я уже разматывал цепь, стараясь действовать бесшумно.
Наконец, лодка отвязалась и заплясала на воде. Классическая плоскодонка, вся устойчивость которой лишь из-за веса сидоков. Прикинув наш общий вес, я понял, что это будет ещё та поездочка, и толкнул лодку вдоль понтонов, выводя из купальной зоны. Ульянка догнала меня на полу-пути и ловко спрыгнула с купальни на кормовую банку, заставляя пепелац трястись и плясать.
— Садись давай! — Я отобрал у неё вёсла и, немного поколебавшись, поставил их прямо на края лодки — надеяться на то, что Ульянка украдёт ещё и уключины, было глупо.
С берега донёсся возмущённый, гневный крик — там какой-то старик с беломориной в зубах выскочил на причал и сейчас бегал там, потрясая сединами и мослатыми кулаками.
— Адью, — крикнул я и приналёг на вёсла.
Грести было тяжело, организм сопротивлялся такой нагрузке и говорил, что работать в таком режиме отказывается! Сначала заныли плечи, потом предплечья, спина, шея. Ульяна всё это время сидела на банке и лопала конфеты, хозяйственно убирая фантики в карман. В результате, когда до Длинного Острова оствалось не более пятидесяти метров, у меня болело вообще всё, и я бросил вёсла.
— Ты почему бросил грести? — Она дожевала очередную конфету и уставилась на меня.
— Ни почему. Просто надоело.
— Как это?! Мы же сбежали!
— Сбежали. И?
— Не и! Надо грести. — Казалось, её возмущает моя непонятливость.
— Так, может, сама погребёшь.
— Не, — ответила она серьёзно. — Мне нельзя. Я девочка.
Сказал бы я, кто ты такая. Несколько минут спустя кровообращение вернулось в прежнем объёме и я, стараясь не сильно налегать, плавным ходом отправил наше судно в сторону острова. Ещё пять минут — и Ульяна спрыгнула на песок. Вслед за ней зашёл и я, предварительно втащив лодку поглубже на берег и примотав её к дереву.
— Что там дальше?
— Дальше ждём поезда. Прыгаем на него и уезжаем.
— Быстрее бы он уже приехал. — Она жалобно заглянула в кулёк. — У меня почти закончилась провизия.
Я сел прямо на землю и устало закрыл глаза. Кажется, ещё одна суточная квота глупостей была закрыта. Что ж, это радует.
— Дай хоть конфетку. — Я протянул трясущуюся руку.
— Не дам. — Она жадно прижала кулёк к груди.
Правда, уже через секунду опомнилась и от щедрот подвинула мне кулёк. Но я много не взял, хотелось просто попробовать, что это там так активно лопает напарница. "Раковые шейки", как я и думал. Правда, назывались они иначе — "Халвичные", и производитель у них некий "Краснознамённый Имени Крупской Кондитерский завод". Короче, даже конфеты в качестве зацепки использовать нельзя. Я почти расстроился, как вдруг понял, что, получается, я постоянно, даже на подсознательном уровне ищу способ самоопределения в этом мире. Хотя бы географически. И это хорошо.
По воде разнёсся гудок тепловоза, и на мост, соединяющий большую землю и наш остров, осторожно заехала наша попутка.
— Ульянка. — Я оглянулся. Привалившись к моему боку, вся липкая от конфет, Ульяна безмятежно спала. — Ульяна! Подъём!
— Что? Чего? — Неохотно ответила она.
— Поезд! Поднимайся давай.
— Поезд?
— Да! Двинули к насыпи.
Мы подошли к самой границе зелени, окружавшей крупный колотый гранит, выполняющий функцию держащей подушки для путей. Я знаю, что если взять два таких камня, то можно высечь из них искру. А если бросить один камень под колёса тепловоза — то осколками легко может вышибить глаз. Поэтому я отнял один из камешков у своей проказливой напарницы, явно помышлявшей об этом, и отволок её чуть дальше в лес.
— Здесь посидим, пока локомотив не пройдёт. Идеальная цель — теплушки, их можно открыть. Но любой другой вагон тоже сгодится. Готова?
— Да. — Немного напряжённо ответила девочка.
Я сидел в кустах и считал секунды. Времени у нас будет мало, поезд хоть и идёт с малой скоростью, для нас и такая может оказаться чрезмерной. Поэтому крайне важно среагировать вовремя. По прямой видимость была метров триста, и плавно трюхающий поезд был как на ладони.
— На старт.