Этих мы заткнули тем самым супом, расставив на каждом столе по стопке тарелок, в назидание вожатым — не можете сдержать детей, кормите их сами. Работать приходилось быстро, не отвлекаясь на глупости, и я был совершенно поглощён процессом: бегал с тележкой, расставляя тарелки, переворачивал поднятые стулья там, где мы их поднимали, отставлял скамейки, чтобы детишки могли сесть. Наконец, мы отработали по последнему столу, и будто рожок валькирий, забирающих павших воинов в Валгаллу, от двери послышался сигнал на обед.
Следующая остановка — полный желудок!
Как и на завтраке, Двачевская подхватила меня под локоток и утащила к себе за стол питаться, иначе я бы так и сидел в каком-то непонятном опустошении на лавочке, забыв о том, что я вообще здесь забыл.
— Пошли питаться, мать Тереза! — Рассмеялась она, поднимая меня со скамейки. — А то так и уснёшь голодным.
— Спасибо. — От души поблагодарил я рыжую благодетельницу.
Ольга Дмитриевна расплескала рассольник по тарелкам, пустила тарелки по рукам, и несколько минут в помещении царило только прихлёбывание пополам со стуком ложек о дно тарелок. Всё верно, в жизни есть место неурядицам, и место обеду. Сбросив оцепенение, уже во второй раз напавшее на меня после работ по столовой, я вдруг ощутил, что зверски голоден, и даже мороженка, которую ссудили мне повара — а я даже не поделился ей с Алиской — ситуацию не исправила.
Наконец, суп был умят, второе последовало вслед за ним — на удивление, чисто и вкусное. Видимо, мы с Ульянкой справились. И мы сыто отвалились от стола.
— Я думала вытащить тебя на солнышко погреться, но ты, похоже, сейчас недееспособен. — Улыбнулась Алиса. — В любом случае, ждать тебя ещё полчаса я не хочу, поэтому помогу вам с Ульяной убраться.
— Ты? Добровольно?
— Ну… Не совсем добровольно. И уж точно не бесплатно. — Она лукаво улыбнулась.
Я предпочёл не думать о том, что может скрываться за этой улыбкой. Алиса такая, она всё может.
С привлечением новых рабочих рук — похоже, уже умеющих работать в связке с девочкой-ракетой — процесс уборки прошёл ещё быстрее, даром что ни первую, ни вторую в особой любви к общественным работать заподозрить было нельзя! Внутренний петросян опять съязвил, мол, ленивый человек делает всё сразу на совесть — чтобы потом не переделывать — и быстро — чтобы разобраться с этим побыстрее. Хотя затыки были — пришлось рявкать на Ульянку, чтобы остановить — на одной из тарелок была такая же конструкция, как и то, что я соорудил вчера — похоже, слухом земля полнится.
— Ладно, я побежала. — Мелкая помахала рукой и скрылась в направлении пляжа.
— Ты знаешь… — Алиса странно посмотрела на меня. — Ульянка и правда очень к тебе привязалась за эти дни. Что ты собираешься с этим делать?
— Эээ… Ничего? Почему я должен что-то с этим делать?
— Не приходило в голову, что девочка она впечатлительная, возраст нежный…
— Двачевская, это сейчас ты говоришь, или ты кого-то наслушалась?
Она смутилась, но глаз не отвела.
— Я правда за неё очень переживаю, и любому кто её обидит, перегрызу горло.
— Уже боюсь! — Смеясь, я поднял перед собой ладони. — Только я ведь её обижать не собираюсь. Ты слышала, — я понизил голос, и Алиса вынужденно подошла поближе. — Она приказала! Именно так! Что в следующий раз, когда мы сбежим из лагеря, делать будем как она скажет.
— Вы собираетесь опять сбежать? — Алиса расхохоталась. — Мало вам сегодняшнего дежурства, да?
— Лично я — не собираюсь. Но тсссс, об этом молчок.
— И как ты собираешься соскакивать? В последний момент с уходящего поезда?
— Нет, это неэтично. — Я покачал головой. — Но у меня есть несколько задумок на этот счёт. Ты, главное, мне подыграй.
Она задумалась.
— Ладно. Но чтобы без глупостей.
— Никаких глупостей! — Торжественно пообещал я. — Всё будет по уму, чести и любви!
— Клоун.
Двачевская фыркнула и отвернулась. А я, наконец, огляделся — привели меня в музыкальный клуб… На растерзание этим хищницам!
— Ты что делать собираешься? — Осторожно поинтересовался я.
— Как будто сам не догадываешься. — Она зашла мне за спину и вежливо так подтолкнула, побуждая переступить порог…
В клубе играла какая-то музыка — я видел, как в магнитофоне крутилась советская кассета, из старых, неубиваемых ещё, однако, саунд оттуда звучал самый что ни есть современный! Мы тихонько, чтобы не скрипнула дверь, повернули ручку и приоткрыли, а оттуда…
Разреженный бит на 170 ударов, перемежаемый гитарными рифами и женский, почти детский вокал:
— …saa paati no jikaan da yo!…