Я, конечно, крайне позитивно отношусь к этой девочке, но и у меня есть пределы грузоподъёмности! Нельзя меня грузить выше уровня, я от этого сам плохеть начинаю.
— И если ты закончила нести чушь, может, мы вернёмся к тому, с чего начали?
— Что?
Необоснованная вспышка ревности, похоже, начисто вымела все мысли из хорошенькой головки, и мне стоило больших трудов удержаться от того, чтобы не постучать ей по лбу.
— Семён ам-ам, помнишь? — Я выразительно показал на рот, погладил живот и скорчил грустную гримасу. — Воплями сыт не будешь.
Я немного подумал и добавил.
— Впрочем, если ты таким образом хочешь мне отомстить за воображаемые шашни с Леночкой и уморить голодом — дело твоё. Но имей в виду, моя страшная голодная смерть будет на твоей совести!
Она закусила губу, пытаясь не рассмеяться, но меня же уже было не остановить.
— И я стану приходить к тебе ночью и греметь над кроватью цепями. И требовать накормить меня. А если не накормишь… — конец тебе! — Она расслабилась, что и дало мне время подскочить и защекотать.
— У-уйди, психопат! Аааа! Отцепись, ненормальный! — Полу-хохоча, полу-крича, она пыталась отбиться, но я беззастенчиво пользовался грубой физической силой, сначала перехватив её руки, а потом просто притиснув как в вагоне метро в час пик.
И оказалось вдруг так, что она оказалась близко-близко, и я мог распробовать на вкус её кожу, вдохнуть дыхание. А она стояла, прильнув ко мне, чуть отставив ножку назад так, что я удерживал её на весу. И смотрела — дерзко так, вызывающе.
Меня парализовало. Как вчера, когда она вцепилась мне в плечо. Похоже, я смутился и покраснел как рак, так как Алиса немедленно свернула все хихоньки и, осторожно высвободившись, отошла на шаг назад.
— Извини.
— За что? — Поинтересовалась она.
— Ну… что так получилось. — Я забормотал что-то, неловко глядя себе под ноги, чувствуя себя расшалившимся подростком.
Внутренний голос, похоже, проснулся сегодня с опозданием, так как он включился в процесс только сейчас, напомнив в очередной раз о том, что я и есть тот самый подросток. И что самое голимое — она ведь нравится мне, и я точно знаю, что такой вот откровенно глупой реакцией, я обижаю её, отталкиваю, но в горло как будто песка насыпали, а язык деревянный и обильно потеющие ладони довершили картину.
И правда, тот небольшой прогресс, которого удалось достигнуть сценой с щекоткой, плавно растворялся в утреннем воздухе. Меня отбросило на шаг — нет, на два — назад, примерно на тот уровень, который был вчера, когда я предлагал ей начать встречаться.
Она смотрела исподлобья и всем видом спрашивала — горько так, безнадёжно — не нравлюсь, да? Есть с чем сравнить, и сравнение не в мою пользу? И я рад бы развеять сомнения, просто обнять, прижать, расцеловать и в щёки, и в губы, и в глаза зарёванные — а ничего с собой поделать не могу. Моё тело отказывается мне подчиняться.
Дать себе плюху как вчера? Сомневаюсь, что это поможет.
— Ну что… — Наконец, нарушила молчание Алиса. — Пошли, что ли?
Она сделала какие-то выводы и, кажется, смирилась с ними, так как подмигнула мне и неожиданно расхохоталась:
— Ну и видок у тебя, Сём! Кто бы мог подумать, что я, просто обняв тебя, смогу довести тебя до такого состояния! Может, в медпункт, пока инфаркт не случился?
— Всё бы тебе стебаться. — Проворчал я. — И вообще, это я тебя обнял.
— Ну дела. А ведь вчера какой смелый был. Ругался, требовал что-то, доказывал. Кто ты такой, и куда дел того Семёна, которого я знаю? — Требовательным тоном спросила она.
— Съел. — Огрызнулся я, также успев восстановить утраченное душевное. — И тебя сейчас съем, если мы ещё хоть минуту здесь простоим.
— Ой как страшно. — Она развернулась и направилась вниз по улице. — Догоняй!
А я зачем-то сходил к домику, подёргал дверь, проверяя, запер ли. Потом вдруг вспомнил, что вожатая так и не забрала у меня ключи, и если что…Потом, спохватившись, заспешил вслед за Алисой.
Эта девочка определённо вызывает у меня некий спектр эмоций. И он очень позитивный — это спектр. Но почему меня тогда настолько отмораживает, стоит лишь ей подойти ко мне ближе допустимого? Я же млеть должен, таять и мурлыкать от вожделенной близости, а не заикаться и краснеть. Эдак мы до первого поцелуя никогда не дойдём, так и расстанемся “друзьями”. И стоило ли, спрашивается, тогда вчера напрягаться и бегать по лагерю, если моя необъяснимая робость полностью дублирует вчерашние действия Алисы по соблюдению дистанции?
Догнав девочку, я взял было её за руку, но она, вырвала её и, посмотрев на меня как на человека, её предавшего, прибавила шаг.
— Эй, что такое? – Её реакции, честно говоря, были не самыми адекватными сложившейся ситуации. – Тебе что, неприятно, что ли?
— Ходить как малолетняя дурочка, взявшись за ручки? – Язвительно уточнила она. – А тебе самому приятно?
— Да.
Похоже, моя честность обескуражила её. Или она ждала какой-нибудь другой реакции – например, лицемерного отрицания или попытки высмеять кого-то. Но вот только зачем? С момента, когда она не сказала «нет» в ответ на моё предложение стать чуть ближе, мы потеряли право на лицемерие друг относительно друга. Если мне нравится держаться за ручки – плевать, насколько по-детски это выглядит – я буду держать дорогого мне человечка за ручки.
А вот она, похоже, из той самой среды, где эмоции принято гасить в зародыше, ничего не проводя наружу. Там, где девочки с мальчиками лет до семнадцати вообще не общаются, считая существ противоположного пола в лучшем случае неплохими подружайками. А то если вдруг кто что узнает!