…и еле успел спрятать колоду обратно в карман!
Вопреки прогнозам, Ольга Дмитриевна сунула нос повторно. И, разумеется, сразу заметила меня.
Нахмурилась и поманила пальцем.
— Семён.
— Ну что… — Я тяжело вздохнул и подошёл.
— Время сколько, Семён?
— Ну, два часа.
— И где ты должен быть в это время?
— В постели.
— Вот и отправляйся. Алиса, ты тоже иди.
— Но я не могу! — Возмутилась она.
— Почему?
— Потому что мы с…Семёном, — она с трудом произнесла моё имя, — должны репетировать выступление на день самодеятельности!
— Да, — подыграл я. — Мы здесь собрались, и теперь пойдём к Мику.
— И, разумеется, без Лены в этом деле не обойтись? — сладко улыбнулась Ольга.
— Конечно! Она наш самый суровый критик.
— Понятно всё с вами, — махнула рукой вожатая. — Делайте что хотите, только на глаза родителям не попадайтесь.
— А мои уже…
— Я про чужих родителей — уточнила Ольга. — Мы тут пытаемся создать образ образцового лагеря, будет очень печально — вплоть до отказа принять в комсомол — если кое-кто испортит эффект.
Запугав нас таким образом, она развернулась и ушла.
— Девочки, а сильно страшно, если в комсомол не берут?
— Ты что, ты же беспартийный будешь, тебя тогда точно никуда не возьмут, и работать будешь до конца дней дворником. — Переполошилась Лена.
— Ага. Дворником. Ну да.
Двачевская что-то объясняла вожатой и в чём-то пыталась её убедить, а меня опять накрыло. Девяносто шестой год, я выбираюсь из “Икаруса” — и меня ждёт огромное лето, и меня прямо от автобуса забирают и спорят ещё, куда я пойду. Тогда у меня ещё был шанс стать человеком социальным.
Потом будет ещё много поездок — и на фирменных автобусах, и на бомжеватых “ПАЗ”-иках, и — если уж совсем кололо в боку желанием полной грудью вдохнуть воздух свободы — на электричках от Московского Вокзала, с прыжком в Зеленогорске на маршруты, кстати, начинающихся тоже на четвёрку — 499 и 483. Место многих радостей и многих печалей, место, научившее меня — что такое быть счастливым без экивока на какие-либо личные переживания.
Понимаете… Все мы в детстве смеёмся над моряками, целующими родную землю после нескольких лет странствий. И лишь став постарше, назвав какое-то место на планете своей малой Родиной, мы перестаём стесняться и действительно готовы целовать песок разбитой просёлочной дороги, ведущей в страну спокойствия и счастия.
Здесь я вырастил в себе первую любовь, и здесь же похоронил её. Здесь я в полной мере осознал, что значит — воздух впитал детский смех. И не последним вкладом в мою ненависть к людям — то, что этого места больше нет. Нет больше лагеря, нет, и никогда больше не будет.
Место, которое было убежищем, отдушиной, где простейшие вещи чистили душу — поход на речку, посиделки на развалинах финской мельницы, танец с девочкой нравящейся — стало местом под застройку А125 Выборгского района.
Казалось бы, причём здесь тут ненависть к людям. 499-й выплёвывает меня на остановке, и я, ещё не подозревая о том, что меня ждёт, тепло улыбаюсь знакомым лесам и холмам. Здесь всё знакомо, всё хожено и прожито, начиная от главного корпуса, заканчивая спуском с верхней части, где я столько раз бежал вниз, холодея от ужаса — и всё равно исправно ставя ногу между корней сосен. А ведь ошибись я буквально на полшага, и… Наклон здесь тридцатиградусный, скорость бегущего с горы ребёнка высока…
Я смаргиваю жёлчную хмарь с глаз и смотрю в небо, стараясь не обращать внимания на то, как щиплет в глазах от боли разочарования… Корпуса, частично снесённые, тут и там опрокинутые на землю крыши, флагшток, лежащий на хоккейной коробке. Скамейки у эстрады, сквозь которые проросли молодые ели — под четвёртой скамейкой посередине до сих пор можно прочитать моё имя и имя моей девочки, с которой мы занимались вандализмом. Как символично, что ножичек этот до сих пор жив и висит брелоком на ключах от дома. Ножичек жив, а место, все шестьдесят лет истории о детском счастье… Нет.
А от самой эстрады — культового места, где крутили фильмы, проводили дискотеки, а за углом целовались парочки и курили фореверэлоуны — остался только покосившийся деревянный остов.
Смерть — это всегда страшно. Не важно, смерть человека, места или воспоминания.
А я хожу, глажу чёрные подгнившие доски и смотрю в небо часто-часто моргая. Здесь умерло моё детство. А теперь здесь умерли мои мечты. Нет, мне хватит денег купить себе участок на этой площадке, но — зачем?
На футбольном поле поставили церковь, на месте обитания любимца детворы, старого гэбиста, поставили водонапорную башню — взамен старой, снесённой. И ледяные воды ближайшей петлянки снова хлынули в местные краны. Вот и всё, что осталось общего у чужого места с тем, куда я стремился последние лет — сколько? Одиннадцать? Пятнадцать?