Я надеваю эти воспоминания на глаза будто чёрные очки и примеряю новое циничное знание поверх того, что вижу сейчас. Жилые корпуса уйдут в “яму”, от лагерного ледяного водоснабжения откажутся в пользу парового отопления, а в столовой устроят ресторан для тех, кто побогаче.
Вниз по склону — на бетонном пятачке, где внезапно окажется, что мой голос достаточно перспективен, чтобы быть голосом лагеря, а на пять метров левее мне раскровенят хлебало за то, что на десять метров правее мне поставили засос — там будет дизель-электростанция, делящая общее здание со спутниковым телевидением, телефоном и интернетом.
А Алиса взрослая, лет порядка сорока-сорока двух, устало руководит всем этим балаганом, и следа даже не осталось от её роскошных хвостов-молний, и не пахнет даже в воздухе былым праздником, который шебутная девочка создавала одним своим присутствием.
Ольга кивает, и уходит, а я хватаю девочку за руку и притягиваю к себе.
— Пообещай мне, что никогда не повзрослеешь, слышишь? Я не хочу видеть тебя скучной тёткой. Я боюсь увидеть в тебе взрослого человека. Я просто не смогу, слышишь?
— Семён. — Она серьёзно смотрит на меня. — У меня и так украли детство. Неужели ты думаешь, я хоть кому-нибудь отдам свою юность?
— И правильно, — шепчу я. — Оставайся такой, какая ты есть, человечком, сами воспоминания о котором греют и не дают расслабиться.
— Семён, ты меня пугаешь. — Доносится голос Лены.
И ей-то легче всего. Она отмораживается и отгораживается, но, чёрт возьми, она до шестидесяти лет готова показывать язык и дурачиться с тем, кого подпустит к себе на расстояние дыхания. Потому что готова довериться до такой степени. А что делать с Алисой?
Суровая логика подсказывает мне, что если я хочу сберечь в себе то, что не было выжжено постапокалиптическими пейзажами моего родного лагеря — мне следует переключиться на Лену. Она хранит в себе какой-то кусочек детства, которым готова поделиться со своим избранником. Но что делать, если не мила она мне, не люба?! Я закрываю глаза и вдыхаю горьковатый аромат волос Алисы. Я пытаюсь убедить себя, что все мои предчувствия — это просто предчувствия, и если приложить достаточно усилий, то можно перекроить реальность под себя! Надо просто постараться как следует!
Сейчас я как никогда близок к тому, чтобы всё испортить, произнеся вслух три сакральных слова. И хвала рандому и вожатой, прощально заглянувшей в домик.
— Чтобы через полчаса видела вас у Мику, — угрожает она. — Я проверю, и если вас там не будет…
Уступаем грубой физической и угрозам расправы.
— Пошли, девочки. — Я говорю бодрее, чем реально чувствую. — Попробуем взорвать танцпол.
— Ты-то взорвёшь. — Ворчит Алиса. — Вон какой смурной, сразу видно, настроен зажечь.
— Это просто ностальгия. — Отмахнулся я. — Она пройдёт.
— Надеюсь. — Она фыркнула. — Потому что ты так ничего и не выучил, а до твоего сольного номера между тем меньше пяти дней!
— А кто вообще сказал, что он сольный? — Удивляюсь я. — Он разве не может быть совместным с тобой или Леной?
— Беру самоотвод. — Тут же реагирует Лена. — Я в музыке полный ноль.
— Значит, с Алисой или Мику, — перестаиваюсь я. — С Мику даже предпочтительнее.
— Это почему это? — Ершится в моих руках.
— Потому что у неё юбка короче. — Хохочу я. — Ладно. шучу.
— А если не придуряться?
— Я хочу парой с Алисой. Что-нибудь типа “хотел калифорния”. Ты как, Алис, с Иглзами знакома?
Она кивает.
— Вот их я и хотел бы с тобой исполнить. Осталось дело за малым — разучить гитарную партию.
— Не думаю, что у нас здесь есть партитуры их песен. — Сомневается Алиса.
— Я даже не сомневаюсь — их нет. Так что всё придётся подбирать на слух. И именно здесь ты, Алиска, будешь незаменимой помощницей!
Она задумалась.
— Мысль интересная, но с подбором… Не знаю. Не пробовала.
— Всё у тебя получится. Ты же гитарист. А гитарист гитариста…
Мы закрыли домик и направились в гости к Мику.
А меня опять накрыло мрачными не то предчувствиями, не то пророчествами. Там, где я не могу дышать. Не могу. И не хочу.
И перед глазами снова как живой встаёт мой родной город, и моя скучная жизнь. Говорят, что у человека перед смертью перед глазами мелькает вся жизнь, да? Ну так у меня она промелькнёт меньше чем за секунду. Потому что ничего в ней не было! Ясно?!