Она сплюнула, с неприязнью покосившись на Мику.
- И причём здесь Александр? - Спокойно спросила вожатая. - Он только что приехал, из больницы, ему больно, плохо и нужна ваша поддержка.
И здесь Алиса удивила меня. Вместо того, чтобы продолжать стоять в позе, ворчать и прочими способами выражать свою гражданскую позицию, она яростно блеснула глазами:
- Да дуры мы. Дуры. Вы это хотите услышать?
- Эй! Говори за себя! - Рассерженно ткнула подругу в бок Ульяна. И, наткнувшись на взгляд Алисы, вздрогнула. - Я не дура.
Она немного помолчала, отчаянно улыбаясь, и добавила:
- Я больше не буду. – О, это только Ульяна так может.
- А Шурику больше и не надо. - Вожатая выглядела удивлённой своей лёгкой победой.
- Я имею в виду, что он больной, а над больными нельзя смеяться. - Ульяна безжалостно разрушила иллюзию кающегося ангелочка.
М-да… Я почти поверил в то, что им достучались до совести.
- Я ему потом извини скажу, Ольдмитривна, честно-пречестно!
Вожатая вздохнула:
- Вы же понимаете, что мероприятие сорвали? И над товарищем издевались. Нет, просто извинениями вы не отделаетесь.
Она немного подумала:
- Ульяна - до отъезда назначаешься ответственным за Шурика.
- Как это?! - Мелкая даже перестала улыбаться.
- Так это! Будешь смотреть за ним, чтобы всё было хорошо, чтобы не упал, чтобы никто вроде вас над ним не смеялся.
- А почемуууу…
Потому что если вожатая доверит это Двачевской, та Шурика, скорее всего поколотит.
- Задача ясна?
- Ясна… - Понурилась Ульяна и вышла из дома.
- Теперь ты, Алиса. - вожатая перевела взгляд на Двачевскую.
- Да-да. Не надо было шутить на тему войны и издеваться над Шуриком. - Угрюмо сказала она. - Можно приступать к мытью туалетов?
- Туалетов?
- Или вы меня расстреляете?
- Значит, ты не раскаиваешься? - Уточнила вожатая.
- Нет. Я жалею, что довела очкарика. Но мне непонятно, с каких это пор шутить нельзя? Трястись не над чем, тем более, в обморок падать.
- Ты могла бы подумать о том, что мы все здесь…
- А вы могли бы подумать, что мне эту чушь не прививали.
- Мне тоже. - Неожиданно поддержала Лена.
- Тихонова, ты…
- У меня в семье никто на фронте не был. - Лена покраснела и смолкла.
- Лена! Что ты такое говоришь?! Ты же сказала, у тебя дед танкистом был.
- Могу сказать ещё раз. - Каким-то резким, очень отрывистым голосом произнесла тихая девочка. - Если хотите.
- Прямо вечер откровений. - Язвительно заключила молчавшая до сей поры библиотекарша. - Давайте тогда и я вам расскажу о том, как мои приходят со смены и гудят до следующей, и не попадайся им на глаза. Уж не знаю, какие они там герои.
- Моим тоже до меня дел нет. Сплавили в лагерь и рады. Всё спрашивали, нельзя ли на всё лето.
- А моим…
- А моим...
Раскуренная трубка мира ушла по рукам. Тот самый синдром попутчика, которому все по непонятному порыву вдруг поддались - а завтра станут стесняться друг друга.
Как будто несколько слов что-то изменят в человеке.
Ольга Дмитриевна сама будто подпала под гипноз ситуации, тоже стала что-то рассказывать про деспота на кафедре - точную копию отца, сбежать от которого удалось, лишь полностью посвятив себя общественной работе. По стёклам колотил дождь, а пионеры соревновались в откровенности.
Как будто на несколько минут вернулся домой, где прикрытые маской Гая Фокса безликие безличности не стесняются сказать о себе всё. Им плевать, они не существуют, закрытая вкладка режима инкогнито завершает существование маски-не маски… Скорее, мембраны, сквозь которую можно сцедить немного желчи в окружающий мир, притворяясь завзятым циником.
А как же Алиса? - Вкрадчиво поинтересовалась моя карманная шизофрения.
Алису усыновили. Она живёт в семье. Не первый год живёт. Вряд ли её там ненавидят.
Суррогат
- Не свечка, а вечер искренности какой-то. - Снова проскрипела Женя. - Мероприятие, что б его.
- Искренности, говоришь? - Недобро прищурилась Алиса. Она почему-то не ушла, так и стояла у дверей, внимая подноготной пионеров.
И от этого её холодного взгляда хотелось подбежать к ней, скрутить в охапку и унести далеко-далеко, заткнуть рот поцелуем и не дать сорваться с языка ненужным, жестоким словам - жестоким, даже по меркам того, что они только что сделали с Шуриком.
Ведь то, что она скажет сейчас, мгновенно отделит её от всех. То есть, вообще ото всех.
Горло перехватило спазмом, а под рёбрами вскачь затрепетало, набатами отдаваясь в виски.
Не говори. Не смей. Мне казалось, что я кричу эти слова. Но перехваченное горло не выдавило и слова.
Желание и здесь быть лучше остальных, хотя бы по части откровенности - и пропади пропадом то, чем это обернётся.
- А у меня… Нет никого. Я неродная в семье.