- ...вай! - Повелительно разнеслось где-то под небом.
Я попытался вяло отмахнуться, но меня вздёрнули на ноги, прислонили к чему-то твёрдому и, преодолев слабое сопротивление рук, положили что-то на грудь.
- А теперь задержи дыхание и не вдыхай, пока я тебе не скажу. Понял?
Я послушно сделал вдох, и…
Толчок.
Толчок.
Мир свернулся ослепительно голубой электрической искрой, клюнувшей меня в висок.
И погас.
Усыпила так усыпила. Мир был подобен ватному одеялу, под которым я спрятался в уютной темноте, но продолжал слышать голоса – неясные, нечёткие. Но если прислушаться как следует, можно расслышать отдельные слова.
- …жно выгля…?
- …наю. – голос Алисы звучал с испугом. – Обыч… …лючаешь…сё.
- Значит, судорог не должно быть?
- Не должно.
- Ясно. Ну что, понесли тогда?
- Куда?
- Куда-куда. В медпункт! Или ты его бросить здесь хочешь? - В рёбра воткнулось что-то твёрдое.
Я перехватил невежливо тычущийся носом сандали и дёрнул.
- Эй! Аккуратнее! - Фыркнула стоящая надо мной Ульяна. - Припадочный хуже Шурика.
- А…- Воспоминания обрывались на момент где-то восьмого-девятого вдоха. - Что было-то?
- Я тебя усыпила. - Улыбнулась Алиса. - Запомнил как?
- Нет.
- Не запомнил? – Двачевская вздохнула и пробормотала себе под нос: - И вопрос задать не успела. Что за день такой…
- Какой вопрос?
- Она имеет в виду, что после усыпления на первый же вопрос ты не можешь соврать. - Улыбнулась Ульяна. - Но я в это не верю.
- Опачки. И какой же вопрос ты задать хотела? - Я обернулся к скромно ковыряющей землю носком обуви Алисе. - Что не могла задать его так просто.
- Про то, кто ты и откуда. - Улыбнулась она. - Про что ж ещё.
Я бежал неизвестно сколько. Наверное, в первый день, когда я только-только прибыл сюда, я так бежал. Вот и сейчас. Внутри снова поселилось это невозможно жестокое чувство загнанности, когда из угла уже не вырваться, а Природа-мать обделила клыками или хотя бы когтями в мягких подушечках лап.
Что я мог рассказать этим людям, этим детям? Всё будет плохо, ваша борьба заранее проиграна, и обещанного коммунизма нет ни в будущем, ни за горизонтом, ни даже за поворотом дороги, по которой вы выбрали свои двести километров в час?
Вот я и попытался… Притвориться? Приспособиться? Стать одним из них. Эх, жаль, врать я так и не научился, и любому, кто худо-бедно умеет читать мои жесты, модус операнди мой, будет очевидно, когда я честен, а когда кривлю душой.
Например, Алиса. Она слишком пристально ко мне приглядывалась и слишком знакомое высокомерное недоверие светилось в янтарных глазах. Она считает меня… А кем? Балбесом из относительно приличной семьи, который достаточно сильно любит свою страну, чтобы пойти служить, а значит, и семье сможет послужить защитой? Хотя нет, вряд ли, из тех, кого я знал, больше половины растеряли девушек, пока ходили под погонами. Да и рановато в семнадцать размышлять на такие темы. Или нет? Что я ей наговорил...
Нога подвернулась, и я кубарем укатился под сосну, неудачно стукнувшись ребром о торчащие узловатые жилы воздушных корней, несколько мгновений вспоминал как дышать. И тут же, будто извиняясь, подушка хвои смягчила падение. От удара с дерева слетело несколько чешуек и приземлились мне на голову.
Не к месту вдруг вспомнилось, как я в детстве нарезал перочинным ножиком кору сосен, потому что она здорово подходила для мальчишеских поделок, не занозилась, не красилась. И какие гигантские флотилии потом сплавлялись по течению петлянок, на берегу которых мне приходилось залетовать…
Время, когда для того, чтобы жить, требовалось просто желание - а интересы, как рассыпанные под ногами алмазы, всегда находились новые, каждый день был похож на приключенческий роман, и под конец лета впечатлений набиралась целая охапка, и всё равно без проблем можно было вычленить из девяноста дней любой по отдельности, вспомнить, перепрожить. Время, когда за враньё тебе кричали пушка и били по шее. Время…
В чём-то, похоже, я совершенно не повзрослел. Во всяком случае, так и не научился относиться ко лжи по-взрослому просто, без затей. Не получилось врать, глядя в семь пар глаз, ни в шутку, ни всерьёз. А правда оказалась… Что ж, говорить правду, заведомо зная, что никто в неё не поверит - можно ли назвать это ложью?
Кто виноват, что человек пристрастен всегда? Учебники пишут люди, а люди пристрастны. По учебникам учатся дети, а они верят тому, что пишут в учебниках, тому, что говорят учителя, потом учат своих детей. Замкнутый круг промывки мозгов друг другу на какую-нибудь банальную тему - мы не любим американцев, они нас, начальник всегда гад, работа не волк, дом-сына-дерево… Может быть, если бы историю писали машины, в мире убавилось ненависти?