Генерал поморщился. Подумал. Потом повернулся к офицерам, сгрудившимся вокруг большущего стола.
— Эй! Майор! Подь сюда! Тут тебе подмога пришла…
Майор… Ага… Генерал–майор! Маленький толстенький простывший заместитель по воспитательной работе. Он нам и поставил боевую задачу. Мля… Ну и зачем было переименовывать замполитов в замвоспиты? Кого мы сейчас будем воспитывать? Немцев, что ли?
А задача оказалась проще некуда.
Подготовить пропагандистское обращение к окруженным немцам. Как водится, мы сначала разорались:
— Леха! Ты у нас немец или кто? Вот и пиши своим брателлам!
— Марлен! А ты не это… Не уху ли ел? На себя посмотри, крымский ты татарин!
— Фил! А ты вообще заткнись! — заорали мы с шефом на Фила, который выцеливал своей «дурой» занятные персонажи для фоторепортажа.
Нормальная такая журналистская планерка.
В итоге, нас выгнали нафиг. И хорошо, что выгнали. Мы спустились на первый этаж и обнаружили там почти неразграбленный «дьюти–фри». Не, оттуда, конечно, выносили время от времени какие–то ящики бойцы. Святое дело. Но и нам немного досталось от щедрот божьих. Лично я урвал бутылку рома. Марлен честно стыбздил вискарь, а Фил ограничился каким–то ликером.
— Люблю сладкое! — пояснил он, когда мы уселись на пол, среди каких–то раскиданных бумаг. За огромными окнами ревели моторами самолеты.
Я открыл бутылку. Нюхнул. Блин. Люблю я ром… Это я еще в студенчестве мечтал о нем, прочитав Ремарка: «Ром — молоко солдат». Я, конечно, вояка недоделанный, но кто откажется от халявного рома…
— Леха! Хорош пить! — рявкнул шеф. — Поехали.
Ну и поехали, чо. Думать. И никто из нас не бросал автоматы на бетонный пол. Орали, лаялись, отхлебывали, а пальцы оглаживали предохранители. Автоматы на автомате, да…
Аж два часа рожали идею. Непозволительно долго. Особенно для журналистов. Особенно для «выпимших» журналистов. Особенно для контуженных «выпимших» журналистов. Особенно…
— Дойчен камраден…
— Какие они тебе, ядрену …опу камрады?
— А мне как их называть–то?
— Геноссами, гы–гы–гы!
— Да иди ты!
— Не… А если так? Всю правду им рассказать?
— Ты бы поверил?
— Так они уже чего только не увидели!
— Леша! Человеческая психика имеет одну особенность. Объяснять происходящее в знакомых интерпретациях.
— Чо?
— Фил! Заткнись!
— Слушай, а может надавить на их сентиментальность?
— Это как?
— Ну, типа того, что пока вы тут сидите — наши войска подходят к Берлину и вовсю пользуют ваших фройлян?
— Ты бы после этого сдался?
— Хм… Нет, конечно.
— Надо к фройлянам добавить фрау и киндеров…
— Фил, млять!
— Вообще мыслей нет.
— Никаких?
— Только эренбурговские. Типа — убей немца.
— Не катит.
— Да…
— Мужики! А если вот так?
— Хм… Спорно, Фил, спорно… Но… Пишем мужики! Хотя бы попробуем…
" Немецкие офицеры и солдаты! С вами разговаривает генерал–полковник Владимир Шаманов. В десять утра завтрашнего дня мои парламентеры выйдут на ваши позиции. Я жду парламентеров с вашей стороны. Я не требую сдачи в плен. Я хочу, чтобы честь немецкого мундира не была замарана кровью мирных жителей. А кровь будет, если вы не выпустите их из города. Генерал–полковник Генрих Гот! Имею честь сразиться с вами. Как солдат с солдатом. Вынужден предупредить, что мы вооружены гораздо лучше, чем вы предполагали. Ваши солдаты прекрасно это знают. У вас есть три варианта. Опозориться, прикрываясь телами детей и женщин. Погибнуть честной солдатской смертью. Сдаться в плен, не потеряв лицо, но сохранив тысячи молодых немцев для процветания будущей Германии»