И герцог с красными пятнами на лице, в трепете, стиснул руку Генриха, умоляя отказаться от этого решения, которое губило его самого.
– Вот что! – сказал Генрих с выражением полной невинности. – Неужели вы думаете, что это повлечет за собой столько несчастий? Мне кажется, что, заручившись словом короля, я гарантирую жизнь заговорщикам.
– Слово короля Карла Девятого? Генрих, разве он не дал слово адмиралу? Разве он не дал его и Телиньи? Да наконец вам лично? Говорю вам, Генрих: поступив так, вы всех погубите; не только гугенотов, но и всех тех, кто был с ними в косвенных или прямых сношениях.
Генрих с минуту как будто размышлял.
– Если бы я был при этом дворе королевским принцем, имеющим значение, – сказал он, – я бы поступил иначе. Например, будь я на вашем месте, Франсуа, то есть принцем французского царствующего дома, возможным наследником престола…
Франсуа иронически покачал головой.
– Как бы поступили вы на моем месте? – спросил он.
– На вашем месте я бы стал во главе движения, чтобы направлять его, – ответил Генрих. – Тогда бы мое имя, мой политический вес ручались перед моею совестью за жизнь мятежников, и я бы извлек пользу прежде всего для себя, а может быть, и для короля из предприятия, которое в противном случае может нанести величайший вред Франции.
Герцог слушал Генриха с такой радостью, что всякое напряжение исчезло с его лица.
– И вы думаете, – спросил он, – что такой образ действий осуществим и избавит нас от тех бедствий, которые вы предвидите в противном случае?
– Да, думаю, – ответил Генрих. – Гугеноты любят вас. Ваша внешняя скромность, ваше высокое и в то же время внушающее участие положение, наконец, ваше всегдашнее благоволение к приверженцам протестантской веры побудят их служить вам.
– Но в протестантской партии раскол, – сказал герцог. – Будут ли за меня ваши сторонники?
– Я берусь уговорить их благодаря двум обстоятельствам.
– Каким же?
– Во-первых, благодаря доверию их вождей ко мне; во-вторых, благодаря их страху за свою участь, так как ваша светлость, зная их имена…
– Но кто же мне скажет их имена?
– Я, святая пятница!
– И вы это сделаете?
– Послушайте, Франсуа, я уже сказал вам, что из всего здешнего двора я не люблю никого, кроме вас; происходит это, несомненно, оттого, что вас преследуют так же, как и меня; да и моя жена никого так не любит, как вас…
Франсуа покраснел от удовольствия.
– Поверьте, брат мой, – продолжал Генрих, – возьмите это дело в свои руки и царствуйте в Наварре. И если вы обеспечите мне место за вашим столом и хороший лес для охоты, я почту себя счастливым.
– Царствовать в Наварре! – сказал герцог. – Но если…
– Герцог Анжуйский будет провозглашен польским королем, да? Я за вас кончаю вашу мысль.
Франсуа с некоторым страхом посмотрел на Генриха.
– Так слушайте, Франсуа! – продолжал Генрих. – Поскольку от вас ничто не скрыто, я выскажу свои соображения на эту тему: предположим, герцог Анжуйский становится королем Польским, а в это время наш брат Карл – от чего сохрани его бог! – умирает, то ведь от По до Парижа двести лье, тогда как от Варшавы до Парижа – четыреста, следовательно, вы будете здесь и наследуете Карлу, когда король Польский только еще узнает, что французский престол свободен. После этого, Франсуа, если вы будете довольны мной, вы мне вернете Наваррское королевство, которое будет лишь зубцом в вашей короне; и только при этом условии я его приму. Худшее, что может с вами быть, – это остаться королем в Наварре и сделаться там родоначальником новой династии, продолжая жить по-семейному со мной и с моей семьей. А кто вы здесь? Несчастный, преследуемый принц, жалкий третий сын, раб двух старших, которого по любой прихоти могут засадить в Бастилию.
– Да, да, – ответил Франсуа, – я это чувствую так же хорошо, как плохо понимаю, почему вы сами отказываетесь от этого плана и предлагаете его мне? Неужели у вас ничего не бьется здесь?
И герцог Алансонский положил руку на сердце Генриха.
– Бывают ноши не в подъем, – ответил, улыбаясь, Генрих, – а этот груз я даже не стану пытаться поднимать. Я так боюсь самого усилия, что у меня пропадает всякое желание завладеть грузом.
– Итак, Генрих, вы действительно отказываетесь?