– Анрио, – сказал король, – я уже говорил тебе, что когда я выхожу из Лувра – я выхожу из ада. Когда я вхожу сюда – я вхожу в рай.
– Сир, – ответил Генрих, – я счастлив тем, что ваше величество удостоили взять меня с собой в путешествие на небо.
– Путь туда тесный, – сказал король, вступая на узенькую лестницу, – и вполне подходит под сравнение.
– Какой же ангел охраняет вход в ваш Эдем, сир?
– Сейчас увидишь, – ответил Карл IX.
Он сделал знак Генриху идти потише, отворил одну дверь, затем другую и остановился на пороге.
– Взгляни! – сказал он.
Генрих Наваррский подошел и замер на месте перед самой очаровательной картиной.
Женщина лет восемнадцати-девятнадцати спала, положив голову на изножье кроватки, где спал младенец, и держала обеими руками его ножки у своих губ, а ее длинные вьющиеся волосы рассыпались по одеялу золотой волной. Точь-в-точь как на картине Альбани, изображающей деву Марию и Христа-младенца.
– О сир! Кто это прелестное создание? – спросил Генрих.
– Ангел моего рая, – отвечал король, – единственное существо, которое любит меня ради меня.
Генрих улыбнулся.
– Да, ради меня самого, – сказал Карл, – она меня полюбила, когда еще не знала, что я король.
– А когда узнала?
– А когда узнала, – ответил Карл со вздохом, говорившим о том, что залитая кровью власть бывала для него тяжелым бременем, – а когда узнала, то не разлюбила. Суди сам!
Король подошел на цыпочках и прикоснулся губами к цветущей щеке молодой женщины так осторожно, как пчелка к лилии. И все-таки она проснулась.
– Шарль! – прошептала она, открыв глаза.
– Слышишь? – сказал Генриху король. – Она зовет меня просто Шарль.
– Ах! – воскликнула молодая женщина. – Сир, вы не один?
– Нет, милая Мари. Мне хотелось показать тебе другого короля, более счастливого, чем я, потому что на нем нет короны, и более несчастного, чем я, потому что у него нет Мари Туше. Бог всех равняет.
– Сир, это король Наваррский? – спросила Мари.
– Он самый, милое дитя. Подойди к нам, Анрио.
Король Наваррский подошел. Карл взял его руку.
– Мари, взгляни на его руку; это рука хорошего брата и честного друга! Знаешь ли, если бы не она…
– То что же, сир?
– Если бы не эта рука, Мари, то наш ребенок остался бы сегодня без отца.
Мари вскрикнула, упала на колени, схватила руку Генриха и поцеловала.
– Хорошо, Мари, так и надо, – сказал Карл.
– А чем вы его отблагодарили, сир?
– Тем же.
Генрих с изумлением посмотрел на Карла.
– Когда-нибудь, Анрио, ты поймешь смысл моих слов. А покуда – иди взгляни!
И Карл подошел к кроватке, в которой спал младенец.
– Да, – сказал король, – если бы этот карапуз спал в Лувре, а не в домике на улице Бар, многое было бы по-другому и теперь, а может быть, и в будущем.
– Сир, вы уж извините меня, – заметила Мари, – но мне больше по душе, что он спит здесь: тут ему спокойнее.
– Ну и дадим ему спать спокойно. Хорошо спится, когда не видишь снов! – сказал король.
– Угодно, сир? – спросила Мари, показывая рукой на дверь в другую комнату.
– Да, правильно, Мари, – ответил Карл, – будем ужинать.
– Милый мой Шарль, – сказала Мари, – вы ведь попросите вашего брата-короля извинить меня?
– За что?
– За то, что я отпустила наших слуг. Видите ли, сир, – обратилась она к королю Наваррскому, – Шарль любит, чтобы за столом ему служила одна я.
– Святая пятница! Охотно верю, – ответил Генрих.
Мужчины прошли в столовую, а заботливая и трепещущая за ребенка мать укрыла теплым одеяльцем малютку Шарля, который спал крепким детским сном, вызывавшим зависть у большого Шарля, и не проснулся.
Тогда Мари прошла к гостям.
– Здесь только два прибора! – сказал Карл.
– Разрешите мне прислуживать вашим величествам, – ответила Мари.
– Вот видишь, Анрио, из-за тебя мне неприятность! – сказал Карл.
– Какая, сир? – спросила Мари.
– А ты не понимаешь?
– Простите, Шарль, простите!
– Прощаю, садись рядом со мной – здесь, между нами.
– Хорошо, – ответила Мари.
Она принесла еще прибор, села между двумя королями и стала их угощать.
– Не правда ли, Анрио, – сказал Карл, – хорошо, когда у тебя есть такое место, где ты можешь есть и пить спокойно, не заставляя кого-нибудь другого сначала пробовать твое кушанье и твое вино?
– Сир, поверьте, что я как никто способен оценить всю прелесть такого счастья, – сказал Генрих, улыбаясь и отвечая этой улыбкой на свою мысль о собственных вечных опасениях.
– А чтобы мы продолжали чувствовать себя так же хорошо, говори с ней о чем-нибудь хорошем, не надо ее впутывать в политику; в особенности не надо ей знакомиться с моею матерью.