– А-а! Лежали под буком?
– И даже могли бы убежать, если бы думали, что чем-то навлечем на себя гнев вашего величества. Послушайте, господа, – обратился Коконнас к легким конникам, – полагаюсь на ваше честное солдатское слово: как вы думаете, могли мы удрать от вас, если бы хотели?
– Правду говоря, эти господа даже шагу не сделали, чтобы убежать, – ответил лейтенант конников.
– Потому что их лошади стояли вдалеке, – сказал герцог Алансонский.
– Прошу покорно извинить меня, ваше высочество, – ответил Коконнас, – я уже сидел на лошади, а граф Лерак де Ла Моль держал свою под уздцы.
– Это правда, господа? – спросил король.
– Правда, сир, – ответил лейтенант, – месье Коконнас даже слез с лошади, увидав нас.
Коконнас скорчил улыбку, говорившую: «Вот видите, сир!»
– А что значат две заводные лошади и два мула, нагруженные ящиками? – спросил Франсуа.
– Мы разве конюхи? Велите отыскать конюха, который был при них, и спросите.
– Его там не было! – сказал разъяренный герцог.
– Значит, он испугался и удрал, – возразил Коконнас. – Нельзя требовать от мужика такой же выдержки, как от дворянина.
– Все время один и тот же способ оправдания, – пробурчал герцог Алансонский, скрежеща зубами. – К счастью, сир, я вас предупредил, что эти господа уже несколько дней как у меня не служат.
– Как, ваше высочество! Я имею несчастье больше не служить у вас?
– А! Черт возьми! Вы знаете это лучше всех; вы же сами просили вас уволить, написав мне довольно наглое письмо, которое я, слава богу, сохранил, и, к счастью, оно при мне.
– Ах, я думал, что ваше высочество простили мне письмо, написанное в минуту плохого настроения. Это было, когда я узнал, что ваше высочество собирались задушить моего друга Ла Моля в одном из коридоров Лувра.
– Что за разговор? – перебил его король.
– Я тогда думал, что ваше высочество были только одни, – продолжал Коконнас. – Но потом оказалось, что там было еще трое.
– Молчать! – крикнул король. – Все ясно! Генрих, – обратился Карл к королю Наваррскому, – даете слово не бежать?
– Даю, ваше величество.
– Возвращайтесь в Париж вместе с месье де Нансе и ждите распоряжений в вашей комнате. А вы, господа, – сказал он двум дворянам, – сдайте ваши шпаги.
Ла Моль взглянул на Маргариту. Она улыбнулась.
Ла Моль сейчас же отдал шпагу ближайшему командиру. Коконнас последовал его примеру.
– Ну что ж, нашли мне де Муи? – спросил король.
– Нет, сир, – ответил де Нансе, – или его не было, или он бежал.
– Плохо! – сказал король. – Едем домой. Мне холодно, и я что-то неясно вижу.
– Сир, это, наверно, от раздражения, – сказал Франсуа.
– Да, возможно. У меня какое-то мерцание в глазах. Где арестованные? Я ничего не вижу. Разве сейчас ночь? О-о! Боже, сжалься! Во мне все горит! Помогите! Помогите!
Несчастный король выпустил поводья, вытянул руки и опрокинулся назад; испуганные придворные подхватили его на руки.
Франсуа, один знавший причину мучительного недуга брата, стоял в стороне и вытирал пот со лба.
Король Наваррский, стоявший по другую сторону, уже под охраной де Нансе, с возрастающим удивлением смотрел на эту сцену и благодаря непостижимой интуиции, временами превращавшей его в какого-то прозорливца, говорил себе: «Эх! Пожалуй, было бы лучше, если б меня схватили во время бегства!»
Он взглянул на Маргариту, которая широко раскрытыми от изумления глазами посматривала то на него, то на короля. На этот раз король потерял сознание. Подвезли походную тележку, положили на нее Карла, накрыли плащом, снятым с одного из конников, и весь поезд тихо направился в Париж, который утром провожал веселых заговорщиков и радостного короля, а вечером встречал короля умирающим, а мятежников – взятыми под стражу.
Маргарита, несмотря ни на что, сохранившая способность владеть собой морально и физически, обменялась в последний раз многозначительным взглядом со своим мужем, затем, проехав настолько близко от Ла Моля, что он мог ее услышать, обронила два греческих слова:
– Me d?id? – что означало: «Не бойся».
– Что она тебе сказала? – спросил Коконнас.
– Она сказала, что бояться нечего, – ответил Ла Моль.
– Тем хуже, – тихо сказал пьемонтец, – тем хуже! Это значит, что дело наше плохо. Каждый раз, как мне говорили для ободрения эту фразу, я получал или пулю, или удар шпаги, а то и цветочный горшок на голову. По-еврейски ли, по-гречески ли, по-латыни или по-французски это всегда значило для меня: «Берегись!»
– Идемте, господа! – сказал лейтенант легких конников.