– Допрашивают не вас, месье де Ла Моль! – воскликнул председатель. – Молчите, или вам заткнут рот.
– Заткнут рот?! – воскликнул Коконнас. – Как вы сказали, господин в черном? Заткнут рот моему другу?.. Дворянину? Ну-ка!
– Введите Рене, – распорядился главный прокурор Лягель.
– Да, да, введите Рене, – сказал Коконнас, – посмотрим, кто будет прав: вы ли трое или мы двое…
Рене вошел, бледный, постаревший, почти неузнаваемый, согбенный под гнетом преступления, которое он собирался совершить, – еще более тяжкого, чем совершенные им раньше.
– Мэтр Рене, – спросил председатель, – узнаете ли вы вот этих двух обвиняемых?
– Да, месье, – ответил Рене голосом, выдававшим сильное волнение.
– Где вы их видели?
– В разных местах, в том числе и у меня.
– Сколько раз они у вас были?
– Один раз.
По мере того как говорил Рене, лицо Коконнаса все больше прояснялось; лицо Ла Моля, наоборот, оставалось строгим, как будто он предчувствовал дальнейшее.
– По какому поводу они были у вас?
Рене, казалось, поколебался на одно мгновение.
– Чтобы заказать восковую фигурку, – ответил он.
– Простите, простите, мэтр Рене, – вмешался Коконнас, – вы ошибаетесь.
– Молчать! – сказал председатель, затем, обращаясь к Рене, спросил: – Эта фигурка изображает мужчину или женщину?
– Мужчину, – ответил Рене.
Коконнас подскочил, как от электрического разряда.
– Мужчину?! – спросил он.
– Мужчину, – повторил Рене, но таким слабым голосом, что даже председатель едва расслышал его ответ.
– А почему у статуэтки на плечах мантия, а на голове корона?
– Потому, что статуэтка изображает короля.
– Подлый лжец! – воскликнул Коконнас в бешенстве.
– Молчи, молчи, Коконнас, – прервал его Ла Моль, – пусть говорит: каждый волен губить свою душу.
– Но не тело других, дьявольщина! – возразил Коконнас.
– А что обозначает стальная иголка в сердце статуэтки и буква М на бумажном флажке? – спросил председатель.
– Иголка уподобляется шпаге или кинжалу, буква М обозначает – смерть.
Коконнас хотел броситься на Рене и задушить его, но четыре конвойных удержали пьемонтца.
– Хорошо, – сказал прокурор Лягель, – для суда достаточно этих сведений. Отведите узников в камеры ожидания.
– Нельзя же, – воскликнул Коконнас, – слушать такие обвинения и не протестовать!
– Протестуйте, месье, никто вам не мешает. Конвойные, вы слышали?
Конвойные завладели двумя обвиняемыми и вывели их: Ла Моля – в одну дверь, Коконнаса – в другую.
Затем прокурор поманил рукой человека, которого Коконнас заметил в темной глубине залы, и сказал ему:
– Не уходите, мэтр, у вас будет работа в эту ночь.
– С кого начать, месье? – спросил человек, почтительно снимая колпак.
– С этого, – сказал председатель, показывая на Ла Моля, удалявшегося в сопровождении двух конвойных. Затем председатель подошел к Рене, который с трепетом ожидал, что его опять отведут в Шатле, где он был заключен.
– Прекрасно, месье, – сказал ему председатель, – будьте спокойны: королева и король будут поставлены в известность о том, что раскрытием истины в этом деле они обязаны только вам.
VIII. Испанские сапоги
Когда Коконнаса отвели в другую камеру, замкнули за ним дверь и он оказался наедине с самим собой, то весь подъем духа, который поддерживался в нем борьбой с судьями и злостью на Рене, сразу исчез, и грустные мысли стали тесниться одна вслед за другой.
«Мне думается, – говорил он сам с собой, – все оборачивается самым скверным образом, сейчас бы как раз время побывать в часовне. Того гляди, приговорят нас к смерти; а то, что они сейчас выносят нам смертный приговор, не подлежит сомнению. Побаиваюсь я этих смертных приговоров при закрытых дверях в крепости, да еще со стороны таких противных рож, как те, что сидели перед нами. Они серьезно намерены отрубить нам головы… Гм-гм!.. Я возвращаюсь к своей прежней мысли – пора идти в часовню».
За тихим разговором с самим собой наступила гробовая тишина, как вдруг ее прорезал жалобный, глухой, тягучий крик, совершенно непохожий на голос человека; казалось, он пробился сквозь толщу каменной стены и прозвенел в железных прутьях ее решеток. Коконнас невольно вздрогнул, несмотря на то что мужество у подобных храбрецов – чувство врожденное, как инстинкт хищных животных; он замер в том положении, в каком его застал этот страшный вопль, сомневаясь, возможен ли у человека такой крик. Коконнас приписывал его и вою ветра, пронесшегося по деревьям, и одному из многих ночных звуков, гуляющих в пространстве между неведомыми мирами, среди которых вертится наш мир. Но вот донесся новый вопль – сильнее, жалостнее первого; и на этот раз Коконнас не только ясно различил в нем человеческий крик боли, но, как ему показалось, узнал голос самого Ла Моля.