Не думаю про спектакль.
Не думаю про Эмили, умолявшую меня: «Не уходи, пожалуйста. Прошу тебя».
Не думаю про выражение на лице сестры, когда я сказала: «Ты мне не нужна».
Обо всем этом я не думаю.
Я возрождаюсь и продолжаю игру. Дверь распахивается, впуская в дом шум дождя. Отец, устало переступая через порог, откидывает капюшон своего пончо. Щетина на его щеках и подбородке обрела статус узаконенной бороды – мохнатого седоватого щита, скрывающего половину его лица. На вид он совершенно незнакомый человек.
Я продолжаю играть. Отец подходит к столу, ставит несколько продуктовых пакетов рядом с вещами Оливии, которые навалены беспорядочной кучей напротив меня. Недавно я слышала, как она кричала на кого-то по телефону. Мне неинтересно, сказала я себе. Кто бы это ни был, мне плевать.
– Это сестра твоя принесла? – спрашивает отец, ощупывая пластиковый пакет из аптеки.
– Да.
– Она заболела?
– Понятия не имею, – отвечаю я, карабкаясь на забор.
Колючая проволока резко снизила мои показатели на индикаторе здоровья. Я обыскиваю лежащего поблизости мертвеца, надеясь найти в его карманах лекарство. Отец открывает аптечный пакет, роется в нем, просматривая его содержимое.
– Катрина, – обращается он ко мне.
Я ставлю игру на паузу и поднимаю голову. Его взгляд, более внимательный и живой, чем когда-либо за последнее – бог знает какое – время, полнится изумлением. Он держит в руке зеленую коробочку с противозачаточными таблетками.
– Я… о… – мямлю я. – Это…
– Это твоей сестры?
Я молчу.
– Пожалуйста, иди и приведи ее сюда. – Отец грузно опускается на стул напротив меня. – Немедленно.
Мы все трое сидим в гробовом молчании. Мой взгляд мечется по кухне. Стены гнетущего цвета непропеченного хлеба. По стеклу все еще уныло барабанит дождь. Закатное зарево за окном, как огонь в камине, языками облизывает края свинцовых туч.
Зачем я здесь? Если они хотят обсуждать это, я-то тут при чем?
Отец, сцепив на столе ладони, смотрит на свои руки:
– И давно это продолжается?
– Может, с начала десятого класса, – отвечает Оливия. – Папа, не злись, пожалуйста. Я понимаю, к чему это может привести, потому и принимаю таблетки. Веду себя со всей ответственностью.
– Это ты называешь ответственностью? – изумляется отец. – Оливия, тебе еще только семнадцать.
– Знаю, но…
– Это недопустимо, – заявляет отец.
Нечто непонятное отражается в лице Оливии. Она усмехается.
Отец хмурится.
– Вообще-то, – говорит она ему, – признай, что как-то странно это получается. Ты вечно где-то пропадаешь, витаешь, а потом вдруг появляешься и начинаешь судить и критиковать.
Сбитый с толку отец откидывается на спинку стула:
– Что? Что это значит?
Оливия склоняет голову:
– Ты действительно не понимаешь?
– Что я должен понимать?
– Что ты отдалился от нас.
– Нет, – повышает он голос. – Я не знаю, о чем ты…
– Она права, – вмешиваюсь я.
Краем глаза я замечаю, что Оливия поворачивается ко мне. Я не смотрю на нее. Отец снова умолкает, по-видимому, ошеломленный тем, что я поддержала сестру.
– Папа, – говорит Оливия, – мы должны поговорить. Это необходимо. Дело даже не в том, что это для тебя стало открытием. Знаешь, сколько всего ты пропустил? В сентябре меня приняли в почетное общество, а ты не пришел на церемонию, хотя я тебя просила. Ты не был на спектаклях с участием Кэт ни прошлой весной, ни осенью. А она в обоих играла потрясающе. Но ты их пропустил. Она прогуливает занятия и сказала мне, что ты написал записку, будто она больна. Это не… Ты хоть раз спросил у нее, чем она занимается? А я тебя просвещу. Она превращается в игроманку, сторонится людей и… Хочешь честно? Меня это пугает. По выходным она не встает с кровати, не ест ничего, а тебе хоть бы что. Ты ничего не замечаешь, папа.
Я смотрю на Оливию. Ее слова теперь, когда они обращены к другому человеку, я больше не воспринимаю как укор. Они не вызывают у меня защитную реакцию. Я только слышу панику в ее голосе. Почему они звучат по-другому, когда она рассказывает все это отцу?
И когда на меня снизошло это откровение, мне стало стыдно, что я так долго была слепа и глуха. Оливия не пыталась заставить меня быть такой, как она сама. Она переживала за меня.
Весь последний год каждый раз, когда она приставала ко мне с чем-нибудь: Ты поела? Хватит валяться в постели. Ты идешь в школу? – она подразумевала: Я беспокоюсь за тебя. Беспокоюсь. Беспокоюсь. А я слышала только: Ты никчемная.