Он чуть вскидывает голову, что при желании можно принять за кивок.
– Пойдем, Лив, – настаивает Клэр, беря меня за руку.
– Да, конечно. – Я неуверенно улыбаюсь Мэтту. – Позже договорим?
– Да. – Он потирает затылок. – Еще увидимся.
Мы с Клэр углубляемся в старое крыло.
– Что у вас за дела?
– Что, с Мэттом? Литература.
– Да не похоже.
– Успокойся, КГБ, незачем проводить дознание – не тот случай. – Я пытаюсь говорить шутливо, но руки непроизвольно крепче сжимают папку. И когда только она от меня отвяжется?
– Смешно, – язвит Клэр. – Что, тысячная армия твоих нежелательных поклонников пополнилась еще одним воздыхателем?
Ладно, так значит? Я резко останавливаюсь у лестницы и отхожу в сторону, чтобы меня не задела толпа.
– Клэр, зачем ты опять к этому возвращаешься?
– К чему?
– Ты не слышала, что я тебе говорила в субботу? Чего ты от меня добиваешься? – Я понижаю голос, всматриваясь в лица идущих мимо, не прислушивается ли кто к нашему разговору? – Хочешь, чтобы я отказалась от всякого общения с парнями и подалась в монахини? Хочешь услышать от меня пассивно-агрессивную банальность типа: «Бывает, что и жалкие хмыри ко мне неравнодушны. И что с того?».
Губы Клэр изгибаются в самой настоящей презрительной усмешке, какой я ни разу у нее не видела за шесть лет нашей дружбы. Как будто это и не она вовсе, а совсем другой человек.
– Дело не в тебе, – заявляет она. – Боже ты мой.
С этими словами она идет прочь. А я стою, злая как черт, в полном недоумении.
Мэтт Джексон
Опытным путем доказано, что лучше всего курить в обеденный перерыв в пятницу за стадионом: никто из учителей физкультуры не обедает у беговых дорожек, поэтому здесь сейчас безлюдно. Мы с Берком сидим под трибуной, приканчиваем косячок. На Берке сегодня бархатный пиджак с блестками, которые мерцают на скудном свету, тонкими полосками пробивающемся через щели между сиденьями. Наконец косяк выкурен, я затаптываю его и шарю по карманам в поисках папиросной бумаги.
– Мы на мели, – констатирует Берк, взмахивая пустой сумкой.
– У меня осталось кое-что в машине. Хочешь, принесу?
– Долго еще до конца обеда? – спрашивает Берк.
Я смотрю на часы:
– Двадцать минут.
– Валяй, – кивает Берк.
Лавируя между опорами трибуны, я выхожу под открытое небо, пересекаю беговые дорожки и иду по узкой бетонной тропинке к главному зданию. Сворачиваю к мобильным учебным классам. Белые крыши и стены домиков сверкают на полуденном солнце, заставляя меня щуриться. Мне сразу вспоминается ослепительный блеск снега на склонах горы Честнат, куда мы всей семьей ездили кататься на лыжах в январе шесть лет назад. Отец тогда упал и травмировал позвоночник, но покидать курорт отказался, чтобы не испортить отдых мне и маме. На моей памяти, наверно, это был последний раз, когда он проявил великодушие по отношению к кому-либо.
От слепящего сияния домиков у меня перед глазами темнеет, расплываются круги; края режущей белизны подергиваются пятнами, как помятое яблоко. Я козырьком приставляю ладонь ко лбу и только хочу отвернуться от домиков, как замечаю на верхушке одного крошечную фигурку: это Валентин Симмонс карабкается к краю крыши. У огромного дуба я замедляю шаг, подумав: а вдруг он сейчас свалится? Впрочем, ничего страшного не произойдет: домики низенькие – учиться в них все равно что сидеть в обувной коробке. На секунду меня отвлекает вереница муравьев, ползущих по стволу дуба: я мог бы развернуть целую дискуссию о том, что это может означать в контексте всего человечества. В следующее мгновение я забываю про муравьев, потому что мое внимание вновь притягивает Валентин. Он спрыгивает с крыши и, самодовольно улыбаясь, подходит к двери, словно надеется на приятный сюрприз. Его ожидания оправдываются: из глубины домика появляется какой-то парень, подходит к Валентину, причем так близко, что у меня создается впечатление, будто они целуются…
Стоп. Правда, что ли, целуются?
Я выглядываю из-за дерева, пытаясь рассмотреть получше, но мне все равно плохо видно. Может, они просто о чем-то увлеченно говорят, а со стороны кажется, будто обнимаются.
Парни отстраняются друг от друга, и я наконец могу разглядеть темные волнистые волосы, белую футболку, волевой подбородок и неизменную жизнерадостную улыбку – Лукас Маккаллум собственной персоной. А если учесть то, что на днях предлагал мне Лукас, вполне вероятно, что они действительно целовались. Но, матерь божья… Валентин Симмонс? Валентин Симмонс – гей?