Солнечный свет – неровный, раздробленный. Каждый луч
бьет по затылку как молотком –
бух.
бух.
Резиновыми пальцами я нащупываю иголку капельницы, вставленную в мое тело:
если ее выдернуть, я затихну,
отключусь?
Я слаба, хрупка, порочна, да – и в кои-то веки, господи, в кои-то веки меня воспринимают такой, какая я есть.
Взглядом нахожу часы на стене,
Вспоминаю, как определять время: четыре часа дня.
Вспоминаю все и ничего. Абсолютно ничего.
Но Дэвид…
Я встрепенулась. Ужасная ночь. Минувшая ночь.
Глаза по крохам собирают картину окружающего мира: резина, кафельный пол, тонкие ломкие жалюзи…
Больница. Алкоголь. Изобличена.
Прощай, мое прошлое будущее. (И хватит об этом.)
Я плачу – можно подумать, у меня есть лишняя соль в организме.
У моей постели дежурит мама.
Газета со шлепком валится ей на колени – как мертвая птица.
Она растеряна – больно смотреть.
– Милая…
Прекрати ходить вокруг меня на цыпочках, хочу крикнуть я. Прекрати, лучше отругай. Я это заслужила. Ну же.
Но самое грозное, на что она способна: Надеюсь, этого больше не повторится.
– Ты, наверно, шутишь, – замечаю я.
Говорят, у меня ее глаза,
но надеюсь, я не создаю впечатление столь же малодушного человека,
который подстраивается при первом же намеке на жесткость,
при первой же вспышке гнева.
Куда подевалась маска сурового профессионализма, которую она надевает каждое утро, собираясь на работу?
Она должна бушевать. Должна сказать мне: не смей, не смей обращаться ко мне.
Сама должна понимать.
(А я понимаю.)
– Джунипер, – умоляюще просит мама, – скажи, как ты себя чувствуешь?
– Ушам своим не верю, – бормочу я.
– Милая… почему?
Пламя бушует в моей голове и с шипением вырывается наружу.
– Ты даже не сердишься на меня? Я столько всего натворила – почему ты не злишься? Не хочешь спросить, как я здесь оказалась? Почему ты меня не остановишь?
Я не осознаю, что кричу, пока не раздается визг дверных петель и я не падаю на постель,
головой в подушку, лишившей меня бокового зрения.
(Когда я успела сесть?)
Ее выпроваживают из палаты, и она уходит с потерянным видом.
Спустя три часа я дома. Мамины глаза как качающийся маятник: она не в силах сосредоточить на мне взгляд. Губы плотно сжаты.
Отец приедет вечером, и, если он хотя бы чуть-чуть повысит на меня голос,
это будет радикальная революция, посягательство на мою власть.
Мама подтыкает под меня одеяло.
В ту же секунду, как она исчезает, я достаю свой телефон.
За минувшую ночь двенадцать пропущенных вызовов – целая дюжина.
И эсэмэски, что мне слали далеко за полночь.
Обрывки неясных воспоминаний:
прижатый к щеке телефон, горячий, как поцелуй;
статичный шепот его вздоха. (Я представляю, как лопатки на его неширокой спине складываются сами по себе, словно оригами.)
Включаю автоответчик. На нем его голос:
«Джунипер. Что с тобой? Перезвони, прошу тебя, как только получишь это сообщение. Ты не откликаешься уже три минуты. Я вызываю скорую. Напиши, позвони, хоть как-то свяжись со мной. Прошу тебя».
(напряженная пауза.)
«Джун, ты нужна мне. Не падай духом».
(щелк.)
Я снова и снова прослушиваю сообщение.
Титаническим усилием воли заставляю себя положить телефон.
«Ты нужна мне», – сказал он. И душа моя светится от счастья.
Дэвид.
Мне до боли хочется еще раз прийти к тебе домой
(твой ключ до сих пор у меня, жжет сквозь наволочку)
всего один раз,
ступить в твою гостиную, где я сбрасывала куртку на диван, или в кухню, где мы пили кофе и тихо беседовали в 3:45 утра, или в ванную, где ты с сонными глазами чистил зубы утром после того, как я посмела остаться у тебя на ночь, или в спальню, где ты обнимал меня, просто обнимал, в то время как я пыталась ласкать тебя, но ты меня останавливал, говоря: «Нет, Джун, нам нельзя»,
нам нельзя,
или на крышу, где мы стояли рядом, застыв в неподвижности, и мои пальцы ласкали твое запястье, и слова слетали с наших губ, словно поцелуи, растворяясь тихо, как дыхание, в чернильном небе.