Лукас отзывается не сразу, и в те несколько мгновений молчания меня раздирает множество крошечных социальных страхов. А если он скажет, что тоже так считает? Или высмеет меня за мнительность? Или, может, ему вообще все равно?
– Почему ты винишь себя? – наконец спрашивает Лукас, тихо и серьезно.
– Я… она сказала, что ей нужно в ванную, хотя, конечно же, она просто хотела пойти и налить себе еще, но я ей поверил, как самый последний дебил.
– Нет-нет, ты ни в чем не виноват. Любой поступил бы так же.
– Я не любой, – возражаю я обиженно. – Я обязан был сообразить.
– Постой, так ты пил?
– Нет, конечно. Просто я… я плохо распознаю ложь. С этим у меня всегда была проблема. – Мои щеки горят. – Когда помладше был, и сарказма не понимал. Очень долго этому учился. Ты думаешь, кто-то другой сообразил бы, что она лжет?
– Не знаю, – пожимает плечами Лукас. – Мы все порой верим в ложь. Но это не значит, что ты несешь ответственность за ее решения. Она не стала бы вменять тебе это в вину, и я, разумеется, – тоже.
Нарочито уверенным тоном он старается развеять мои сомнения.
– Я тебя хорошо понимаю, – продолжает Лукас. – Тяжело наблюдать за столь шокирующей драмой. Ты хочешь как-то помочь, а сделать ничего нельзя. Но ты и не обязан, понимаешь? Ты не обязан тревожиться за весь белый свет. Белый свет сам за себя побеспокоится.
– Конечно. – Я снова смотрю на озеро. Адреналин придал ясность моим глазам, они блестят, будто я бежал без передышки, а не просто рассказывал о своих переживаниях. А ведь многие каждый божий день выставляют напоказ свои слабости, и ничего. Как им удается не изнурять себя до беспамятства?
– Нравится? – спрашиваю я, показывая на озеро.
Лукас пружинит на носках, как ребенок. Плечистый ребенок ростом под два метра.
– Нравится? – хохочет он. – Нравится? И ты еще спрашиваешь? Посмотри, красота какая. Теперь это место будет в списке моих любимых.
Но он смотрит не на озеро. Он смотрит на меня, словно есть во мне нечто такое, что делает его счастливым.
Я перевожу взгляд с его лица на гладь озера, которое чернеет с наступлением ночи, скрывая в своих водах миллионы тайн. Лукас вспоминает о пруде за домом его дяди с тетей во Флориде: в детстве он горстями вылавливал оттуда головастиков. Я в ответ рассказываю ему про лягушку Дарвина, обитающую в южном полушарии: детенышей вынашивает во рту отец и, когда головастики превращаются во взрослых особей, выплевывает их. Лукас считает это отвратительным. Я с ним соглашаюсь.
Наш разговор обретает своеобразный, уже знакомый ритм, из которого меня выбивают паузы – те мгновения, когда Лукас прекращает свою оживленную болтовню и смотрит на озеро или ждет, когда раздастся мой голос.
Это фантастика. В кои-то веки меня устраивает абсолютно все, нет ничего такого, что стоило бы раскритиковать. Нет ничего такого, на что я хотел бы променять эти минуты, когда я стою на грязном берегу и общаюсь с другом под покровом темноты.
Оливия Скотт
Я добираюсь до дома уже в темноте. Ставлю пакеты с продуктами на стол, бегом поднимаюсь по лестнице и стучу в комнату Кэт. Конечно, она не спрашивала про Джунипер, но я подумала, ей следует знать, что моя лучшая подруга не умерла.
Кэт, как обычно, что-то буркнула, разрешая мне войти, и я, открыв дверь, говорю:
– Привет. Я виделась с Джуни.
Она ставит игру на паузу и смотрит на меня. В мгновения, подобные этим, я вижу прежнюю Кэт в ее голубых глазах. В них сейчас сквозит намек на участие. Но сестра маскирует свой интерес, отвечая механически, точно робот:
– Полагаю, она жива-здорова?
– Да.
– Нельзя так распускаться. – Кэт снова принимается за игру.
– Ты слишком строга. У Джуни тяжелый период. Она не распускается.
– Как скажешь. – Кэт бросает взгляд на дверь. – Не хочешь уйти?
– Ты понимаешь, что ведешь себя оскорбительно?
– Это моя комната.
У меня трясутся руки. Мое терпение лопнуло.
– Почему ты так озлоблена? – спрашиваю я, чеканя каждый слог.
– Я…
– И не вздумай отрицать. Не надо мне говорить, что ты в чужие дела не лезешь и поэтому я не должна совать нос в твои. Ты – моя сестра, и как ты ко мне относишься? Почему я должна закрывать на это глаза? Это ненормально. По крайней мере, раньше так не было. Поэтому я жду объяснений.
– К тебе я отношусь так же, как ко всем остальным, – огрызается она.
– Вот-вот, только и умеешь что оттявкиваться. Нормально разговаривать вообще разучилась. – Я подхожу к кровати. – Кэт, с тобой происходит что-то не то. Ты должна разобраться в себе.