Первый раз меня вызвали к директору, когда мне было девять лет. Я заявил одному из учителей, что от него воняет рыбой и что он выглядит как мой отец, если б тот был на сто лет старше. Последствия были печальные. Помнится, я сказал директору: «Родители всегда учили меня говорить правду».
Во второй раз мне было четырнадцать. Я подрался. Вернее, дрался не я: две девчонки с криком и визгом бутузили друг друга в коридоре. В четырнадцать лет мой рост был уже метр восемьдесят, а они едва достигали метра пятидесяти, и я подумал, что сумею их разнять. Глупейшая ошибка в моей жизни. Результат был плачевным: синяк под глазом и выдранный клок волос.
На этот раз все по-другому. Ни оскорблений, ни драки, никаких объяснений. Я вынужден просто защищаться: Я ничего не знаю. Поверхность пустого стола директора отливает тусклым блеском. На задней стене висят фотографии, на которых она запечатлена в военной форме; на полках аккуратно выставлены в ряд грамоты и дипломы. Здесь каждый угол совершенен. Значит, любое нарушение будет строго наказано.
– Он когда-либо пытался заставить вас сделать то, что вы не…
– Директор Тернер, я вам клянусь, что вне уроков я с доктором Норманом и словом не перекинулся.
– Мистер Маккаллум, простите, что я пытаю вас и так и этак. – Глядя на меня поверх очков, она складывает на столе руки. – Но если вас каким-то образом принудили молчать…
– Меня никто ни к чему не принуждал. Я понятия не имею, кто решил, что это я. Должно быть, это чья-то злая шутка.
Кто-то из команды пловцов прикололся? На прошлой неделе они потешались над скандалом, со смехом гадали, кто из учителей хуже всех в постели. Но посмели бы они зайти так далеко в своей шутке?
Нет, парни не стали бы так рисковать. Не хотят же они, чтобы я пропустил завтрашние соревнования. А если из-за этого мне придется отказаться от участия в турнире, я всю школу подведу. Это труднейший спортивный сезон в моей жизни. Наш новый главный тренер – маньяк с садистскими наклонностями, но он так здорово подтянул команду, что нам грех жаловаться на его методы. Он ждет, что я займу призовое место в завтрашнем заплыве на пятьсот метров вольным стилем.
– Простите, но ничем не могу помочь, – говорю я. – Мне очень жаль.
– Мистер Маккаллум, вы не должны извиняться. Если это неправда, у того, кто выдвинул против вас ложное обвинение, будут серьезные неприятности. А если это правда, вы все равно не виноваты. Надеюсь, вы понимаете, что я пекусь о ваших интересах.
– Да.
Хотя на этот счет у меня большие сомнения. Судя по неумолимому блеску ее глаз, директрисе не терпится найти виноватых. И это вполне естественно. Но как убедить ее, что я к этому не имею отношения?
Ответ очевиден, да и идея заманчивая: сдать Джунипер и Гарсию.
Но в воскресенье утром я дал слово Валентину. Поклялся хранить тайну.
Может, это дело рук кого-то из остальных посвященных? Например, Оливия хотела отвести подозрения от Джунипер. Или сама Джунипер – что, если это она решила подставить других?
Господи, дай мне терпения. Дезориентированный, я ерзаю, еложу на стуле, словно меня швырнули в помещение, где напрочь отсутствует гравитация. Меня крутит. Все вокруг вращается, никак не остановится.
И только одна мысль удерживает меня на земле: позапрошлый вечер, оазис воспоминаний. То, что я записал в своем дневнике:
Неподвижность озера.
Тихий напряженный голос Валентина.
Эхо ночного воздуха…
– Пока можете возвращаться в класс. – говорит Тернер. – Пожалуйста, не раскрывайте никому подробности нашей беседы.
– Нет, конечно. – Я медленно выдыхаю.
– Вы свободны.
Когда я рассказываю Валентину, он поначалу не верит, но через некоторое время до него доходит, что я не шучу.
– Что ж, – произносит он присущим ему успокаивающе-пренебрежительным тоном, – с какой стати они должны поверить кому-то на слово? Не волнуйся. От тебя скоро отстанут. Им все равно нужны доказательства.
– Думаешь?
– Уверен.
Валентин не смотрит мне в глаза, но я к этому уже привык, и меня его поведение не настораживает.
– Меня просто беспокоит, что никто из моих друзей не поверит мне на слово, – признаюсь я. – Мне не хотелось бы оказаться в двусмысленном положении, понимаешь? Я хочу, чтобы мне доверяли, и…
– Я тебе доверяю, – выпалил он.
У меня на мгновение останавливается сердце. В первую секунду я порываюсь сказать: «Еще бы ты не доверял – ты ведь был там в субботу». Или пошутить: «Жаль. Мне доверять совсем нельзя». Но его взгляд, в котором сквозят робость и тревога, заставляет меня промолчать.