Я срываюсь на крик, теряя контроль над собственным голосом. Сосредоточься, раздается в голове шепоток, но я уже вышла из роли. На сцене не моя героиня, а Кэт собственной персоной, и ее уже не остановить.
По-моему, я вправе злиться на человека, который предал меня, бросив на долгие годы, а потом вернулся как ни в чем не бывало.
– Кэт, – одергивает меня Гарсия.
Я еще больше распаляюсь. Сначала Оливия, теперь это. Мне казалось, после нашего с ним разговора во вторник Гарсия разобрался, что к чему, – понимает меня лучше, чем кто-либо, – но нет. Неужели у меня вообще нет союзников?
– Докажите обратное, – требую я, чувствуя, как в ладонях отдается грохот сердца. Эмили смотрит на меня, ее широко раскрытые глаза блестят. – Если кто-нибудь объяснит мне убедительно, почему я не должна злиться, – продолжаю я, – я перестану. Но, на мой взгляд, у меня есть причины. Вы твердите, чтобы я переосмыслила тему извинения. А знаете что? Я не согласна. Она обязана извиниться за то, что всадила нож в спину человеку, который ей доверял.
Меня отвлекает шепот, донесшийся из боковой части сцены, где собрались все остальные участники постановки. Они с интересом наблюдают за разыгрывающимся спектаклем.
Гарсия забирается на сцену и идет ко мне. Я невольно отмечаю, что он очень высок. Вблизи он выглядит еще хуже: волосы всклокочены, глаза красные, на веках проступили тонкие сосуды.
– Прекрати, – говорит он ледяным тоном, без капли дрожи в голосе. – Здесь рабочее пространство, все свои личные переживания оставь за дверью. Это ясно? Нельзя выходить на сцену, думая о том, что хорошего или плохого у тебя случилось за день. Если б я все свои проблемы тащил сюда, в театр, знаешь, сколько раз я терял бы терпение во время репетиции?
– Еще бы, как же не знать, – парирую я.
– Что? – Голос Гарсии дрогнул.
Не удосуживаясь объяснить свои слова, я продолжаю:
– А вам не помешало бы быть менее сдержанным. Им бы это только пошло на пользу. – Я тыкаю пальцем в сторону зрителей. Остальные актеры смотрят на меня с неодобрением. – Да, именно так! – ору я им. – Вот бы вы на всех репетициях смотрели и слушали так внимательно, как сейчас. Не понимаете, как это бесит?
И Гарсия срывается.
– Кэт! – кричит он. – Прошу тебя. Ты сюда играть пришла, а не оскорблять всех и каждого!
Его слова рикошетят от стен, и, по мере того как они стихают, он сникает. Суровый блеск в его глазах гаснет, сменяясь тусклым утомлением.
Ответ я получила. Он не на моей стороне – у меня нет союзников.
А я сама хоть на своей стороне?
Нет и еще раз нет. В звенящей тишине я осознаю, что ненавижу каждую клеточку того существа, в какое превратилась. Мне раньше следовало понять, что я постоянно пытаюсь убежать от себя. У меня ничего не осталось, кроме меня самой, и даже я сама себе не нужна.
Я закрываю глаза, заглядывая в собственную душу. Впервые смотрю на то, чем заполнено мое сердце, и содрогаюсь от отвращения. В нем одна только ненависть: к окружающим, к себе. У меня под ребрами пульсирует комок слепящей огненной ярости.
Я протяжно выдыхаю, и гнев, стылый, серый, как холодный металл, извергается из меня.
Я открываю глаза. Все тело вялое. Сдутое. Гнев излит. Я опустошена. Мне больше нечего дать – даже этой сцене.
– Давайте-ка за работу, – хрипло говорит Гарсия.
– Нет, – говорю я отрешенно. Словно кто-то поднял мой якорь и, лишенная опоры, я дрейфую в неподвижном море. – Простите, – едва слышно произношу я. – Я не могу.
Я иду к краю сцены, беру свой рюкзак, перекидываю через плечо куртку и спускаюсь в зал. У выхода оборачиваюсь. У мистера Гарсии вид такой, будто я ударила его в живот.
– Кэт, – спохватывается Эмили. – Не уходи, пожалуйста. Прошу тебя.
Я толкаю дверь и выхожу из театра. Дверь захлопывается за мной с прощальным стуком. Колючий ветер кусает мои голые руки, но я не чувствую боли. Я выхолощена, пустой диск, с которого стерта всякая информация.
Мэтт Джексон
Трудно сказать, лучше я себя чувствую или хуже оттого, что все теперь знают, что Лукас – гей. С одной стороны, хоть я и проболтался Оливии, сплетню про него и доктора Нормана пустил не я; с другой – как я и думал, жизнь его заметно усложнится. Черт возьми, уже начала усложняться, причем быстро. В тот же день, когда распространился слух, после уроков я иду в толпе по парковке и замечаю Лукаса. А Энджи Бедфорд, оторва, увлекающаяся панк-роком, дымя сигаретой у своей машины, кричит ему: