Его оскорбительная характеристика даже злорадства у меня не вызывает.
– В нем ведь нет ничего особенного, – мямлю я. – Такой же.
– Как кто?
Я обнимаю подушку с персонажами «Звездных войн».
– Ну, не знаю. Как другие парни, с которыми я встречалась. – Я вздыхаю в трубку. – Порой думаю, какой вообще смысл. Зачем я пытаюсь заполнить эту пустоту парнями? Это ж…
– Какую пустоту? – спрашивает Мэтт.
– Я… что?
– Ты сказала, что пытаешься заполнить пустоту. Какую?
– Не знаю. Наверно… – Я кусаю губу, но остановиться уже не могу. – Порой мне кажется, что во мне чего-то не хватает. И потому все от меня сбегают. Понимаешь?
– Я… да. – Он понижает голос. – Понимаю, хотя не думаю, что ты права.
– В любом случае это глупо. – Я невесело усмехаюсь. – Как будто встречи с парнями могут избавить от чувства, что ты никому не нужна.
Я пожалела о своих словах в ту же секунду, как эта фраза слетела с языка. Какого черта я распинаюсь о своих страхах и слабостях перед парнем, на которого запала? Перед ним – тем более.
Мэтт молчит целую вечность, а я сгораю от стыда и унижения.
– Ты нужна, – наконец произносит он.
Мои руки покрываются гусиной кожей. Голос у него тихий, но в нем отчетливо слышится: Ты мне нужна.
Я не отвечаю. Язык отнялся. В довлеющей тишине слышны все до единого шумы нашего организма: трепет дыхания, стук сердец, гудение воздуха в барабанных перепонках. Даже самые тихие звуки, что мы производим. И глубоко внутри я успокаиваюсь, обволакиваемая этим вечерним безмолвием.
Я открываю рот, намереваясь брякнуть что-то безнадежно остроумное, но после секундного удушающего колебания прошу:
– Расскажи что-нибудь.
– Что? – спрашивает он.
– Что-нибудь. Что угодно. Я не… необязательно… правда, что угодно.
– Ладно. – Мэтт явно обескуражен. – М-м… в седьмом классе я сломал запястье, и один пацан, Адам какой-то, все скалился, спрашивая: «Переработал правой рукой?». И два года меня все обзывали «Мэтт Дрочсон». Да еще и соответствующие жесты к прозвищу прилагали. Приятного было мало.
Я невольно рассмеялась:
– Боже, в средней школе подростки еще несноснее, чем старшеклассники.
– Ну, не знаю. Старшеклассники – очень фиговый народ.
– Хорошие среди них тоже есть. – Мой голос вновь обретает присущую ему задорность. – Ты, например.
Снова пауза.
– Расскажи что-нибудь, – теперь просит он.
Говорит осторожно, и я понимаю, что он подразумевает не «что угодно».
– Что-нибудь?
– Если можно, про свою маму. Например, что произошло?
Я сбрасываю с головы одеяло и смотрю в потолок, позволяя себе почувствовать боль из-за ее отсутствия. Мысли о ней причиняют боль, я чувствую, как снова открывается старая рана.
– Ладно. Однажды мы всей семьей поехали в Нью-Йорк. Мне тогда было четырнадцать, – начинаю я. – Конец восьмого класса.
Я до сих пор помню маму на Пятой авеню – образ, врезавшийся в сознание, грань, высеченная на поверхности драгоценного камня. Улыбка – светящееся пятно на ее лице в сумеречной полумгле города; волосы сияют белизной в огнях неоновой вывески; руки в карманах джинсов; подбородок утопает в свободных складках стильно драпированного шарфа. В моем воображении она очень похожа на Кэт. Порой мне думается, что в моей памяти не сохранилось ни единой черточки лица мамы, что Кэт проникла туда и вытеснила все воспоминания о ней, что я обманываю себя, думая, что я помню ее облик.
– Мы отправились туда на выходные, – продолжаю я, – остановились в одном отеле в Бруклине. Лететь назад собирались в понедельник утром, очень неудобным ранним рейсом, – чтобы успеть на него, нужно было встать где-то в четыре. Мы сняли два номера: в одном ночевали мы, в другом – родители. В общем, я проснулась в четыре от шума их голосов, доносившихся через стену. К тому времени они уже часто ссорились, на протяжении многих лет, и теперь так орали друг на друга, что, наверно, весь этаж перебудили. Кэт с выражением неописуемого ужаса на лице сидела, обхватив руками колени. Я встала, пошла к ним, постучала, а дверь вдруг как распахнется. Мама из нее выскочила, вся в слезах, и бегом по коридору. Так и плакала, пока спускалась по лестнице.
Я подтягиваю к груди колени.
– Я захожу в их комнату. Папа сидит на кровати и смотрит крошечный телевизор, какое-то дурацкое шоу о сносе старых домов, которое ведет жутко неприятный тип с деланой улыбкой. А папа пялится в экран невидящим взглядом. Одному богу известно, что он ей сказал, раз она вылетела как ошпаренная. Мне это до сих пор покоя не дает, но сам он никогда не говорил, и я волей-неволей думаю… – я проглатываю комок в горле. – В общем, я спрашиваю у него: «Пойти посмотреть, как она?», а он смотрит на меня, и глаза у него такие… кошмар, будто говорят: «Ты еще маленькая, Оливия. В четырнадцать лет это трудно понять. Совсем не понять». Но я поняла, в общих чертах.