У меня болит горло: слишком длинная речь. И все же я торопливо продолжаю:
– В общем, я бегом спускаюсь в вестибюль и вижу, как она уезжает на такси. Ну, мы с Кэт говорим: «Ладно, папа. Давай вызовем другое такси и поедем». А он с места не сдвинулся. Мы сумели его растормошить уже после того, как наш самолет улетел. И мы полетели вечерним рейсом. Когда мы добрались до дома, мамы уже и след простыл, и ее вещей тоже не было. Больше мы ее не видели. Спустя несколько недель папа раздобыл телефон, по которому она ответила, но они только раз поговорили. Видимо, она… м-м… Видимо, ни с Кэт, ни со мной она общаться не захотела. Подумала, что это было бы слишком мучительно.
Мэтт молчит.
Я пытаюсь улыбнуться – не удается.
– А твоя мама какая? – спрашиваю я.
– Вообще-то, она не такой уж плохой человек. Я на нее жалуюсь, но она не… даже не знаю…
– Чем она недовольна?
Мэтт как-то уклончиво хмыкает:
– Пожалуй, тебе нужно знать только то, что прошлым летом мы посетили Йель. Она встречалась со своими однокашниками по случаю двадцать пятой годовщины их выпуска и в конце заявила мне практически прямым текстом: «Мне стыдно, что твой потолок – это Университет Миссури», – объясняет он безучастно. – Она всегда считала меня глупым, а у меня хватает ума это понять. Однако если каждый год приносишь домой такие оценки, как у меня, привыкаешь к тому, что родители видят в тебе кретина, не оправдавшего их ожиданий. Так что меня это не задевает.
То, что он говорит так смиренно, повергает меня в уныние. У Клэр средний академический балл – 4.0, но в людях она разбирается как средневековый солдафон. А у Джунипер отец – доктор наук, но, видит бог, в нем нет ни капли здравого смысла. Может быть, Мэтт лучше всех понимает окружающих. Может быть, он из тех людей, которые, оказавшись в мегаполисе, способны сориентироваться за полминуты. Я всегда считала, что каждый человек гений в чем-то своем; нужно просто отрыть в себе талант и отшлифовать его.
Сейчас Мэтт для меня чуточку гений, потому что помог мне вновь почувствовать себя нормальной.
– Мэтт, – говорю я, – спасибо.
– За что? – Голос его веселеет. – За то, что скулил про свою семью? Я могу это делать целый день.
– Договорились, – смеюсь я. – К пятнице жду от тебя скулеж на пяти листах.
– Без проблем.
– С одинарным пробелом, – добавляю я, – без абзацев и не четырнадцатым шрифтом. Меня не проведешь.
– Гм, – хмыкает он, – строгий учитель из тебя получится.
– Не сомневайся.
Снова гнетущая тишина давит на нас тяжестью наших недомолвок.
– Так-так, – произношу я.
– Да.
– Послушай, я не хочу ничего портить. По-моему, так, как есть, – хорошо… понимаешь, да?
– Да, – соглашается. – Хорошо.
– А мне это твердое хорошо просто необходимо, понимаешь? Во всем.
– Мне тоже. – После долгой паузы он добавляет: – Я тоже не хочу ничего испортить. Это… хорошо.
– Да, знаю. Просто… м-м… – У меня вдруг начинают гореть ладони. Я отключаю мозги и брякаю: – Ты мне очень нравишься… кажется, и я… как-то так.
– Ты мне тоже нравишься, – осторожно говорит Мэтт, словно ждет от меня подвоха типа «Обманули дурака! Я беру свои слова обратно!».
– О, – выдыхаю я. – Ладно.
– Да.
– Может, завтра встретимся? – предлагаю я, прочистив горло.
– Я… конечно. После уроков? Давай я приду за тобой в новое крыло?
– Отлично. Значит, я… да. Пока?
– Пока, Оливия.
Но ни он, ни я не даем отбой – просто молчим в трубку.
– Льет как из ведра, – наконец произносит Мэтт.
Я смотрю в окно – по стеклу текут тонкие ручейки воды, превращающие внешний мир в полотно импрессионизма. В щель проникает слабый ветерок.
– Я люблю дождь, – говорю я. – Пахнет пробуждением.
Джунипер Киплинг
Я оттягивала до последнего.
Солнце потонуло в вечернем дожде.
Я отпираю дверь, пальцы душат дверную ручку.
Что они скажут?
Захотят сообщить…
(все кончено тайна раскрыта любовь моя разоблачена)