Родители смотрят на меня, все смотрят на меня.
Я сижу не дыша, мозг пенится.
Его уволят. Обесчестят.
Тихий голос матери: Вы покинете наш дом. А потом, когда уйдете из школы и уедете из города, нашу дочь оставите в покое.
Этот командный тон некогда заработал миллионы.
Он сидит прямо, стоически не горбясь под его властностью.
А я…
Я кулаком затыкаю рот, чтобы сдержать всхлип. А потом мой голос взрывается, бесшабашно разлетаясь шрапнелью. Нет… мама, не… пожалуйста, прошу тебя…
Она права, Джун, говорит Дэвид.
Я смотрю на него. Растрескиваясь внутри от предательства.
Даже мама моргает в смятении.
Я был неправ, говорит он. Мне следовало быть более… Я должен был с самого начала не допустить, чтобы мы… чтобы это… чтобы все так обернулось. Ответственность всегда лежала на мне, а я позабыл о ней на пять месяцев.
С каждым словом трещин появляется больше, волосок за волоском на керамической поверхности.
С каждым словом я становлюсь более хрупкой.
С каждым словом – взрослее.
Слезы иссякают. Значит, это была ошибка?
Нет, ни в коем случае. Я совершил ошибку, но ты ошибкой не была. Клянусь, ты – самое лучшее, что было в моей жизни. Моя ошибка заключалась в том, что я не подождал.
Мама смотрит на Дэвида как на живописное полотно, которое она только-только начинает понимать.
Джунипер учиться в школе еще полтора года, медленно произносит она. Имейте в виду, если до того времени вы попробуете связаться с ней, вам будет предъявлен запретительный судебный приказ.
(До того?)
Слова матери звенят в ушах, наполняя меня головокружительной надеждой.
Лысеющая голова отца дергается. Он перенимает эстафету у матери. Если когда-нибудь в будущем у нее появится желание связаться с вами, вы это узнаете от нас. Сначала от нас. Это ясно?
Да, отвечает Дэвид.
Он встречает мой взгляд. Наши глаза – связующая нить, спасительный якорь. В глазах Дэвида я вижу, как обнимаю его. В моих он читает, что я люблю его.
Он встает.
Могу я попрощаться? – спрашиваю я.
Отец категоричен: Нет. Но мама кладет ладонь ему на запястье.
Они сталкиваются взглядами в коротком безмолвном сражении.
Мама заставляет отца подняться с дивана. Они оставляют нас.
Джунипер…
Я приникаю к нему, и он крепко меня обнимает,
крепко-крепко.
Я вплавляюсь в него, кожа в кожу, сердце в сердце.
Все хорошо, шепчет он. Все будет хорошо. Полный разрыв пережить легче, вот увидишь.
Просто… Я отстраняюсь от него. Я невольно думаю, что в большом, более интересном городе ты найдешь другую.
Исключено. Он убирает упавшие мне на лоб волосы. Ты единственная и неповторимая.
Ну, это ты пока так думаешь.
И моментально сожалею, что заставила его рассмеяться,
уже скучаю по его смеху.
Он целует меня в щеки, виски.
Я смотрю в его великодушные глаза и вижу все.
Мы непременно снова увидимся, говорит он.
Знаю.
И он идет в холл.
И холл заглатывает Дэвида с каждым его шагом.
В дверях он на мгновение останавливается –
силуэт в черном пальто в сиянии золотистого света, что горит на крыльце.
Взлохмаченные волосы, четкий профиль, исчезающие глаза.
Я вскидываю ладонь.
Дверь закрывается –
Щелчок полного разрыва.
Я покачиваюсь, ожидая, что вот-вот расклеюсь.
Ничего подобного.
Руки не трясутся. Голова ясная. Глаза сухие.
И я начинаю думать, что мне –
каким-то чудом –
удастся не сломаться.
Что на этот раз я выдержу.
Клэр Ломбарди
В полшестого утра звонок в дверь.
– Я открою, – кричу я в коридор.
Грейс благодарит меня из глубины своей комнаты.
Я сбегаю вниз, перескакивая сразу через две ступеньки. Увидев, кто за стеклянной дверью, я останавливаюсь как вкопанная у подножия лестницы.
Это Лукас. В ту же секунду, как вижу его лицо, понимаю: он знает.
Открываю дверь. Меня оглушает шум дождя. Лукас не улыбается, и это наводит на меня ужас.
Мы садимся в гостиной. От влаги его волнистые волосы пушатся. Мое внимание отвлекает деревянная подвеска в нише, которая вращается и подпрыгивает в потоке воздуха от тепловентилятора.