- Так. Кто-то закрывает нам уста и ум. Тогда приказываю - пока пусть видения будут с вами. Они повлияют на сновидения этой ночи, и тогда мы поговорим.
- Но, Филипп, - серьезно встревожился Пиктор, - разве можно спать в ее присутствии?
Тот вздохнул:
- Придется, если она не позволяет бодрствовать. Будем пред нею голенькими, как из материнской утробы. Что еще у нас?
- Всякие тряпки.
- Злые силы! Смотрите, уже совсем темно!
- Это я и имел в виду, Шванк, когда сказал про оцепенение. Спать, спать...
Гебхард Шванк плотно завернулся в свой синий плащ. Остальные воспользовались его покаянной одеждой и шутовским знаменем.
- Но все-таки как стеречь мула? Он там один...
- Да, я видел, что львица...
- Это завтра, Шванк. Ребята, здесь очень, очень спокойно, здесь безопасно. Нам нужно было тихое место - мы пришли сюда! Говорят, что духи кладбищ - злые, но эти просто ревнивы. Они не пропускают бездельников и терпеть не могут крупных хищников - на врагов духи нагоняют ужасы. Не волнуйся, Пикси, Вечерок справится, он придет, если будет опасно.
- А почему же его не слышно?
- Некоторые наши мулы рождаются немыми. Вечерок тоже немой, но он не глухой и не дурак. Ему надо опасаться только змей, а от них и мы защищаться толком не умеем. Спи, не пугайся понапрасну. Никто не тронет нашего мула...
Но все-таки ночью Шванк слышал: кто-то несколько раз вставал, выходил и возвращался.
***
В утренних сумерках, в сыром холодке, съели запрещенные яйца. Вечерок пришел поздороваться и вернулся завтракать к себе. Пикси решил проводить его и возвратился с цветущей веточкой зверобоя и крошечным листочком: эта кроха истекала желтым пачкающим соком.
- Вот. Зверобой придает крепость телу, а это чистотел, он очищает и мысли, и кишки.
Шванк повесил котелок над огнем, плеснул из бурдюка побольше. Пока закипала вода и напаривались травы, образовалось время, и Филипп решил его использовать.
- Итак, я жду рассказа о видениях и снах.
Двое уставились на него, Шванк - с нетерпением, а Пикси - в страхе.
- Давай, Шванк!
- Я оказался на лугу и видел, как черная львица подкрадывалась к нашему мулу - это видение. Я закричал, хотел предупредить, и вдруг оказался здесь.
- Мы ничего не слышали, - пробормотал Пикси.
- Я видел синий сон, полный воздуха и зеркал. А во сне я видел женщину чуть моложе меня. У нее был красивый дом, она плела кружева и украшала ими шкафы и окна. Она так жила давно и всегда одна, ей было уютно так. У нее есть кукла, еще с самого детства. Кукла сделана из тряпочек и одета в синее платье. Каждое утро женщина рисует ей новый красный пояс и подрисовывает лицо, а потом красится сама. Раньше у куклы были глаза девочки, а теперь они накрашены по моде. Кукла - не живая, но у нее есть какое-то бытие, еще более надежное, чем жизнь... Эта женщина - вроде бы моя подруга детства, но красивее. А ее бабушка, тяжелая, сидячая, как Эомер, все ей пеняет - внучка не выходит замуж, и некому будет ухаживать за могилкой. Я поругался с бабушкой, заступился за женщину - и потом мне приснилось, что я был в истории, которую сочинил Вольфрам. И теперь мне ее нельзя ни записать, ни поставить. И я проснулся.
- А твои чувства?
- Ну, я испугался за мула... И возмутился из-за женщины...
- Мне кажется, в видении богиня хотела тебя отвлечь, заставить выйти. Чувствуете, как она рассеивает внимание?
- Ну да. Но это ведь не чувствуется?
- Не чувствуется. А основное переживание сна и видения, как?
- Уют... Печаль. Уважение к абсурду.
- Смотри, ты дважды видел чью-то жизнь - нет, чей-то ими же созданный покой. Там была и опасность: в искусственное бытие женщины и мула вмешалась сама смертоносная жизнь. Ты дважды пытался защитить их и оба раза оказался беспомощным...
- Да...
- И тебе грустно.
- Да. Немного грустно сейчас.
- А скучно ли?
- Да. И я обороняюсь против скуки. Я кричал, я спорил.
- Ты и на стороне не-жизни, и протестуешь против нее?
- Получается, да!
- Ну что ж. А я напел черную женщину, сначала стройную, а потом она стала дебелой. Все стало черным. Это видение было эротическим. Женщина разверзла утробу, и можно было низринуться туда с радостью. Но утроба ее не дает возрождения. Все внутри наполнено зубами, как шкура акулы или как Железная Матушка на площади. Я низринулся бы туда, ибо это освобождает, снимает покровы и пределы...
- Разве стенка утробы - не предел? - спросил Шванк, - Разве это не обман? Это же плен, мухоловка!
- И да, и нет. Основное чувство - тихая радость, мощное торжество. Исчезновение помех, но все это черное. А сны мои не удались. Мне снилось, что я не сплю именно здесь этой ночью. Я просыпался и выходил. В промежутках я думал об одной нашей прихожанке, душевнобольной. Она так больна, так бледна, что не отбрасывает тени, не приминает травы - или так кажется...
- Ты говоришь о Майе, дочери живописца? - уточнил Пиктор.
- Нет. О сестре ее матери. Так вот, сон мой был светел. Эта женщина жила в большом светлом доме, украшенном коврами цвета топленого молока. Она позвала меня к себе на праздник. Было еще несколько человек, и нам пришлось ждать ее. Она пришла, сняла пышную шапку из белых лисиц и сказала мне, что запоздала из-за урока. Она похвасталась: учится находить потаенные смыслы в текстах и показала, как - но я забыл, что это за текст и какая в нем тайна. Но потом добавила: учеба стоит восемьсот тысяч серебром в месяц! Я не поверил (платить столько она не сможет, будь хоть женою сотни купцов) и разочаровался, и опечалился. Она заметила это и ушла веселиться. Другая девушка хотела помочь мужу и давала в аренду своих кота и пса. А я оттирал со светлых ковров какой-то соус из красной смородины, пока он не застыл, как камень... Кровь, но игрушечная? Видимо, я слишком рационален, и веселое безумие, что попадает в сердце тайны, мне не дано? Э...эх, нельзя правильно растолковать собственное сновидение! Пиктор, ты готов говорить?
- Нет, Филипп. Но скажу. Я не видел ничего. Но я чувствовал - у меня сразу все заболело...
- Так ты сидел-то...
- Я - нарочно. На самом деле я не хотел видеть! Потом, когда я пел, то ощущал, будто бы кто-то продувает мой позвоночник. Как флейту. Дует и дует, а воздух под затылком не проходит. Потом он обрадовался и раздул мне голову, как пузырь. Я никогда так плохо не дышал! Этот кто-то меня словно бы насиловал, а у меня нет сил на ненависть! Но сон, сон...
- Не молчи, мастер!
- Так вот. Я видел, что какие-то твари, похожие и на ощипанных аистов, но без хвостов, и на летучих мышей, копаются в старой падали на скалах. Они летали, но какие же они были огромные! Самое большое - величиной с обычный лесной храм, а мелкие - с трех волов каждое! Они кричали друг на друга еще более мерзко, чем цапли. Они были розовые, как ожоги, как мясо, и с красными бесформенными рогами промеж глаз. Потом самое большое чудище раскидало всех, поковыляло на локтях к обрыву и свесило голову. Оно думало, что там вода. Камни посыпались, и оно соскользнуло в эту воду - она была черная, как стекло. Там чудище прилипло, стало орать и биться, но ее засасывало еще больше. На крики слетелись мелкие чудовища и стали рвать клювами большое. Пока они так жрали, черная вода затянула и утопила всех! Филипп, я в ужасе! Самое жуткое то, что они все выпадали из пространства, как Матушка-Смерть выступает из стены!
- Ты как его контролируешь, свой ужас?
- Да никак. Он не нарастает. Всегда одинаковый. Но я после этого не могу считать радость и жизнь надежными, я им не верю!
- Ты в ярости?
- Только на мгновения.