- Как тебе помочь?
- Не знаю. Начинает болеть позвоночник, и тогда полегче. Тогда я хожу и занимаюсь делами.
- Или боишься за мула?
- Или боюсь за мула.
- Ну ладно. Вздохнем и встанем!
Пошли продышаться на волю и увидели, что солнце взлетело на небеса уже довольно давно и светится серебром в облачном киселе. Тогда покормили взволнованных голубей и вернулись. Двуколка торчит углом, вверх оглоблями...
Сев покрепче, уперев руки в колени, Филипп ждал, не упуская взгляда богини. Гебхардт Шванк все оглаживал, грел ладонью свой бубен. Потом ударил и кивнул. Пиктор попробовал голос - убедился, что звучит придушенно, и вынул флейту из чехла. Он грубо продул ее, словно бы плевками, и вопросительно огляделся. Шванк снова, мягко, ударил в бубен, забил очень редко и негромко. Филипп начал:
- О, как скучна ты, возлюбленная наша! Скуки не замечают, но приходят в тайную, неподвижную ярость, и под гнетом нарастает бешенство.
- О! О! Иииииииийя! - вступил жонглер самым пронзительным из своих голосов, - Мы боимся, мы страдаем, биясь о стены! Ииииийяаааа! Мы строи свои миры - вот их пределы - а потом, пленники, тоскуем, трусим и ненавидим! Богиня, как скучно!
- Наши миры - наши! Мы строим их и владеем, и управляем... И нет избавленья!
Пиктор, потерявший голос, все плевался в воздушный столбик, пальцы носились, как встревоженные пауки. Свистал он то яростно, то тревожно.
Гимн тем и хорош, что один и тот же смысл может повторяться почти в тех же словах бесконечно...
К полудню Шванк выдохся, как всегда. Теперь он молчал и выстукивал по коже бубна редкую, ленивую пальцевую дробь, а минутами пускал нечто вроде ряби. Гимн чуть позже себя исчерпал и как бы всосался во что-то, резко умолк.
Выходили, поправляли дыхание. Видели - солнце сначала совсем растворилось, а потом начало свое падение - слишком, чересчур быстрое.
....
- Все! - прикрикнул Пиктор, - Шванк, прекрати ласкать свой бубен.
До заката водитель хора успел сходить на лужок и вернуться.
- Мул в порядке, - сообщил он, - Но почему-то боится меня, не подпускает. Вроде бы дразнится, но кто ж его знает?
- Голуби тоже волнуются. Едят, сидни, за двоих и ухажаются!
- А вот клевер. Заварим?
- Он горький?
- Никакой.
- Тогда зачем?
- Выгоним лишнюю слизь из горла.
- Тогда хоть смородиновый лист добавь, что ли...
Прихлебывая почти кипящий отвар, ворчал Гебхардт Шванк:
- Какой в этом смысл? Мы усыпим ее такими гимнами.
- Я не понимаю, - присоединился Пикси, - при чем тут голова львицы? Но мы-то понимаем, при чем тут баба - да, Филипп?
- А вот я понимаю львицу. Да и тебе снились хищники, - сказал знаменитый похабник Шванк, - Но я ведь кастрат, где мне понять, при чем тут баба!
- Это старый миф. Сейчас он живет разве что в срамных шутках, - задумчиво заговорил Филипп, - Старая история о зубастом влагалище. Чтобы взять себе жену, мужчина должен изнасиловать ее чем-то твердым, и она сломает зубы. Если и наша богиня такова, то ничего любопытного тут нет. Кто знает, не морочит ли она всех нас этой старой, расхожей глупостью? Или так ленива, что неспособна построить себе новый миф? Выгонишь ручейника из домика - он построит новый, из того, что дашь ему ты, хоть из жемчуга. А эта! Но... Шванк, а что было в землях Гавейна? Ты видел тот разгул, о котором говорил Панкратий?
- Нет. Было очень тихо и скучно.
- Как у нас с вами?
- Примерно так.
- Хм. Они приходят в мужскую ярость - в ответ на что? Им нечего делать? Они боятся?
- Не знаю!
- Шванк! Ты променял ужас на скуку.
- Это как?
- Когда ты должен быть в ужасе, то начинаешь сильно скучать, раздражаться?
- Нет. Я боюсь, как и все.
- Я не о том! Если ты увидишь змею, отскочишь и похолодеешь, так? Но это не ужас. Я про божественный ужас, похожий на тот, что приснился Пиктору.
- Тогда я совсем ничего не понимаю!
- В моем видении у богини вообще не было головы!
- Ладно, Филипп. Не зли его.
- Тогда спать! А я закончу вечерние медитации.
***
Следующим утром проснулись много позже рассвета. Росы не было, и сырость не коснулась их, так что заклинатели спали и снов не видели. Вечерок снова пришел и ушел, но его не заметили.
Как сложилось, Пиктор принес смородиновый лист и зверобой, а Шванк вскипятил последнюю воду из бурдюка. Вяло отщипнули по кусочку гуся, как и вчера.
- Есть совсем не хочется...
- Жаль. Можно - и не лезет.
- Яблоки съедим?
Заклинать, прямо так сразу, никому не хотелось Шут и раб помалкивали, ждали решения жреца. Филипп знал это и, проверяя, слушаются ли его, немного тянул время. В конце концов он огласил решение:
- Начнем с того, что принесем, наконец, воды.
- Ничего себе! - обиделся Шванк, вознося очи и перст к небесам, - Это не серая жара, а какая-то свинцовая!
И верно. Плоские тучи, подобно мокрым компрессам из овчины, обложили свод небесный и нагнетали влажный жар.
- Росы нет - гроза, быть может, придет к вечеру!
- Ох! Хорошо бы!
- Шванк, ты думаешь, нас угнетает погода, а не богиня?
- Меня погода точно не любит. Мысли совсем не текут. Я бы лежал себе в гамачке...
- Не выйдет!
- А вот ко мне, - хихикал Пиктор, - Небесная Матушка очень даже милостива! Я так же переменчив, как и она сама.
Филипп посмотрел на него с сомнением, но не сказал ничего.
Заклинатели шли и грызли яблоки - сначала вяло, потом с аппетитом. Шванк по привычке сжевал огрызок и выбросил черешок.
Кладбищенский ельник накопил такой духоты, что проняло даже Пикси. У старицы он присел на корточки и отдышался. Набрать воды было можно, но не слишком просто. Поначалу могли помешать кочки с режущей осокою, а дальше возникли прогалины топкого ила.
- Что-то жабы на берег не выходят, - заявил Филипп, - Вдруг вода нехорошая?
- Гроза еще не собирается, значит. А жаль! - решил Шванк.
Сделав небольшой крюк, заклинатели вышли на удобное, песчаное местечко - еще не так давно старица связывалась тут с матерью-речкой. Набрав бурдюк в месте почище, Пиктор снова присел на корточки:
- Смотрите-ка! Это же мой сон!
Он ткнул пальцем куда-то под ноги, и его спутники дружно повалились на колени.
- Кому молимся? - хихикнул шут.
- А вот!
У ног Пикси, почти на краю воды, валялся дохлый бурый лягушонок. Брюшко его было стянуто наподобие песочных часов, перехвачено какой-то серой водорослью. Пикси ткнул палочкой в эту водоросль, и она стремительно извернулась. Хищница, обнявшая труп, выглядела мерзко и внушительно. Каменно-серая, величиной с крупную пиявку, она тоже была членистой - но членики много тверже и длинней, чем у пиявок, с короткими пластинками по бокам. Голова ее, вытянутая и вроде бы с глазами по бокам, не имела видимого рта. У двух передних скругленных углов головы сидели челюсти-серпы, они-то и вонзались в синяки на лягушачьем брюшке, высасывали его. Лягушонок вынес хищницу на берег и умер там, убегая. Если его растворяли изнутри, то боль должна быть невыносимой, он и бежал от нее...
Филипп поднял тварь двумя пальцами, и стало видно три пары довольно тонких ножек. Хищница перехватилась челюстями покрепче, лягушонка не выпустила и принялась злобно вертеться.
Филипп выбросил мерзкую обратно в воду.
- А ведь похожа, тварь! Я ее знаю, я их в детстве собирал.
- А зачем, Филипп? - оторопел Пикси.
- А любопытно! Они в июле-августе выходят на берег и окукливаются. Потом вылетают большие черные жуки с желтой каемкой на крыльях. Они иногда залетают в дома, путают стекло и воду, летят на свет... И они, и эти личинки - страшные хищники и каннибалы, но обычно охотятся на рыбок и лягушек в тихих местах. Челюсти у них - что серпы боевых колесниц Александра! Я их держал в песке и выпускал жуков куда захочу. Ах, если б у нас был широкий стеклянный сосуд, чего бы мы ни увидели в этой воде! Ага, вот еще один пожаловал!