К берегу, в ответ на дрожание человеческих шагов, спешило серое суховатое насекомое, похожее на высохший лист. Из брюшка сзади торчал прямой, твердый и тонкий хвост вроде соломинки - длиной больше, чем в половину туловища. а спереди, под глазами, были сложены жесткие руки - толстые, мощные, с расставленными локтями. Кто-то шевельнулся, и насекомое мгновенно ушло под воду.
- Клоп. Руки его предназначены обнимать добычу, а колет он ее хоботом. Хвостом дышит.
Филипп бесстрашно сунул руку в воду, но вынул пустой.
- Разбежались. Может, кто в бурдюк попал... Я хотел показать вам личинку стрекозы - она выбрасывает свою челюсть-маску. Но нет - это надо видеть.
- Ну и мерзость!
- Почему же? Самые настоящие чудовища, только маленькие.
- И слава богам!
- Очень милы!
Филипп улыбается так довольно, будто бы сам их и создал.
-Эй, хозяин! - крикнул Пикси и перебросил бурдюк Филиппу; тот поймал его, обнял и присел. - Давай поиграем!
- Слушаю!
- Мне кажется, мы сегодня неспособны заклинать.
Шванк согласился и начал кивать.
- И я предлагаю, - Пиктор изящно раскрыл ладони и указал на старицу, словно предлагал ее на аукционе, - Я предлагаю поиграть: увидеть природные, для нас не опасные, подобия этой богини. Одна есть!
- Два есть - клоп!
- Но она - личинка, с похотью никак не связана...
- Протест отклонен, Шванк: ее родители - точно такие же людоеды. Клоп тоже взрослый. Взрослые стрекозы охотятся в воздухе.
- Чего надо личинке? - спросил Филипп.
- Превратиться в насекомое.
- А для этого что ей надо? Пикси? Шванк?
Филипп, хранитель тайны чудовищ, таинственно посмеивался; Пикси и Шванк растерялись вконец.
- Ладно, потом. Хорошая игра, почему бы и нет? Пикси, ты это придумал - ты и командуй.
- Тогда сначала приказываю искупаться!
Обогнули старицу, вышли к реке. Речка-мать так обмелела, что окунуться можно было разве что под корягами. Все так и поступили, а потом улеглись на стрежне, выставив на воздух бледные животы. Но что-то делать было надо, и Пиктор объявил поиски.
Все разошлись. Старались держаться песка, не наткнуться на змею. Одуванчики указали - путник уже не на берегу, а в лугах, на матерой суше. Одуванчики, львиные головки - где яично-желтые, где седые, а местами и облысевшие...
Гебхардт Шванк заметил широкую норку. Шире золотой монеты, но уже блюдца для подношений. Это воронка, а в глубине ее - черный лаз. Шут подождал; когда, по его мнению, ожидание чересчур затянулось, он сорвал стебелек и ткнул его в лаз. Показались челюсти, для маленького существа огромные. И чуть ветвистые. А за ними - противное бурое тельце-мешок. Тельце ушло в норку, а квадратная головка бешено закивала, выбрасывая песок. Шванк подозвал своих.
- Три - есть!
Снова ткнул стебельком. Челюсти послушно показались, неутомимо швыряя песчинки.
- Вот - настоящая мерзость! Это земляная вошь? Или клещ?
- Нет. Она тоже личинка. Я выкапывал их куколки, но сохранить не смог. Не знаю, в кого оно превращается. Сейчас кое-что покажу!
Филипп прочесал одуванчиковую поросль. Личинка спрятала челюсти, и казалось, что норка необитаема, давно обвалилась. Жрец вернулся и сбросил черного мелкого муравья почти на самый край воронки. Муравьишка стал выбираться и, само собою, постепенно сполз вниз. Песчинки посыпались, и одна провалилась в нору. Тогда опять показались челюсти и метнули крошечную горсть песка. Муравей засуетился и поехал по склону еще быстрее. Челюсти, как баллиста, сработали еще раз и еще. Муравей согнулся, выставил жало, его потоком песка уносило прямо в нору. Челюсти ухватили его сзади, сомкнулись и исчезли.
- Вот и все.
Филипп отряхнул руки, будто бы сам съел муравья.
- Теперь будет жрать, примерно как личинка плавунца. Это мы уже видели.
- О-оу!
Пиктор, с растопыренными ушами, вздел руки к облакам, возвел ореховые очи горе и балансировал, держась на одной ножке. Крутнулся, подобно огородному пугалу на ветру, опустил ногу, притопнул и начал неожиданные речи:
- Мы чуем препятствие? Наше внимание уходит, как вода в песок? Ей нужно, чтобы мы оказались бессильными, она это вбирает. Так воспользуемся же препятствием, сделаем его частью пути! Нам скучно, так?
- Так!
- Воспользуемся скукой, поиграем с нею!
- Как танцоры со своими быками!
- Говори же, мастер Пиктор!
- Я решил так: пусть этой твари скармливают по муравью. Но каждого следующего муравья надо приносить из нового муравейника.
- Я согласен. Муравьи - разумный священный народ, охраняют леса. Но, если мы возьмем кого-то одного, ум муравейника этого не заметит.
- Ой-е! Нет! - верещит Шванк, - Я этого не выдержу, не хватит моего терпения!
Шут торопливо вытряхнул то, что было в поясной сумочке.
- Вот обрывки красной пряжи, принесите их в жертву от меня, развесьте на деревьях, где построены муравейники. Вот сладкие крошки, скормите их муравьям. Но отпустите меня!
- Как, мастер Пиктор?
- Отпускаю тебя, мой поросеночек!
- Благодарю Вас, Ваше нетопырейшество!
- Нетопыри курносые, а я - нет!!!
- Я поищу еще кого-нибудь, более быстрого.
Гебхардт Шванк понесся к речке, голые пятки так и сверкали. Веревочных сандалий он упрямо не надевал, а свои деревянные башмаки сегодня решил оставить. По пути он сорвал рубашку, выскочил из штанов и побежал дальше, вертя своим тряпками и слева, и справа; казалось, что его приводят в движение колеса - белое и пестрое. Отбросив одежды на берегу, он побежал по воде, подымая целые пласты брызг - и как он умудрился сделать такое на мелководье? Потом остановился, нырнул у другого, высокого, берега. Вынырнул и уселся на подводную корягу. Запел что-то торжественное из мистерий - а видно было, что голову безобразного Орфея прибило к берегу, и она больше не плывет.
Жрец и раб любовались этим бегом. Поняв, что представление окончено, они подобрали пряжу (Филипп взял красную, Пиктор - остатки луково-желтой) и разошлись ловить муравьев.
А Гебхардт Шванк болтал ножками на своей коряге. Пальцы щекотали, покусывали рыбки, и он отметил это. Иногда сидящий соскальзывал в омуток и плескался там; иногда кувыркался, не поднимая брызг. Но плавать и здесь было совершенно невозможно. Тогда он прилег на другую корягу - это дерево упало в воду не так давно, уже оголилось, но еще не успело изломаться - и уполз почти на середину реки, к мелководью и зеленым заросли. Листья полощутся, зацепляются течением, а стебли остаются на месте. Там, в растительности, похожей на мох, пряталось существо, подобное бескрылой стрекозе, зеленоватое, глазастое и, по сравнению с личинкой жука, длинноногое. Охраняя ее от своей тени, от ряби дыхания, Шванк следил. Следило и существо - вероятно, оно сидело в засаде и охотилось на кого-то, кто приплывет снизу.
Долго-долго смотрел Шванк, но еще дольше могло покоиться насекомое. Никто не попадался ему, и оно, казалось, спало.
Тогда он вернулся на свою первую корягу и стал придумывать новое полезное развлечение. Берега начали отдавать дневное тепло, и рыбки, похоже, проголодались. Проголодались мухи. Ага! Шут стирал с лица зазевавшихся слепней и выбрасывал в воду. Поднимались только черные рты и схватывали угощение. Может быть, сейчас охотилось и бескрылое подобие стрекозы...
Когда тени удлинились, вконец замученные раб и жрец пришли купаться, согнали Шванка в воду и под локти вытащили на берег. Из зависти, только и всего.