- Скоро, - пропыхтел Филипп, - мы выйдем на воздух. Но нужно будет завязать носы и рты.
- Для чего? Неужто и впрямь начнется песчаная буря - а, моя сестрица по мужу?
- Сами поймете, сами поймете.
Лес оборвался неожиданно, и тропа вместе с ним. Теперь нужно было миновать прогалину, похожую на хорошо выеденное пастбище, а потом опять стеною вставали кусты и ели, как бывает на склонах больших оврагов.
Горизонт слева перегородили невысокие холмы. Из-за холмов кто-то лаял, в несколько густых басов - и кто-то один визжал. Потом на вершину выскочил пес с поджатым хвостом, помчался куда-то, а за ним, растянувшись в цепь, бежали еще семеро, пегих, крупных, лаяли мерно, как гончие.
- Семеро, - сказал жонглер, - Упряжка...
- Ошибаешься, - напрягся Пиктор, - Стая.
- Да...
- Смотри, тут выживают самые крупные - охотничьи и пастушьи псы мельче. Они хорошо питаются, никого не боятся и выгоняют конкурентов.
- Может быть, они и его съедят.
Филипп всем корпусом развернулся к холмам, выдернул стилет и перехватил его левой рукою, а хвост плети освободил. Шванк вытянул и перебросил нож в руке, чуть присел.
- Сейчас, - прикинул Филипп, я ударю его по носу, опутаю плетью и подколю.
- Господа мои! Господа мои! - опять вмешался тревожный Пиктор, - Вы и на самом деле собрались нападать на собак? Ну, чего вы оскалились?
Жрец и шут недовольно поглядели на него; тем временем семеро псов прогнали восьмого за холмы, и не стало их ни видно, ни слышно.
Шванк грубо воткнул нож в ножны. Филипп на некоторое время застыл, скрестив руки на груди - плеть в правой, стилет в левой - и стал похож на древних царей-жрецов пустыни. Потом очнулся, убрал нож в ножны, а плеть - за пояс.
- Действительно, - Шванк закрутил свою косичку, - Дикие псы и дикие люди. Лучше идти.
- Угу. Остановки могут свести с ума.
Стена леса вдоль оврага выглядела слишком уж ухоженно и правильно. Кое-где не давали разрастаться малиннику; полоски леса шагов через сто-двести прерывались широкими проходами, как раз для больших возов, и кое-где колеи совсем не зарастали. Филипп избрал почему-то не первый от тропы, а второй проход. Слабый ветерок пока не давал понять, что рядом валяется падаль.
- Возблагодарим духов, - пробормотал жрец, - Ветер не на нас. Пора завязывать рты.
Но никто, в том числе и он сам, этого не сделал.
В проходе отрылся весьма благолепный вид: склоны оврага поддерживаются плетнями в три яруса, а между секциями опять-таки проходы, уже не для возов, для людей. Все это напоминает редкий лабиринт. Противоположный склон укреплен участками частокола, потому что лес на нем почти не растет; а за ним видны холмы.
Путники уселись на самом краю, у первого плетня. и стали смотреть. Пахло, конечно, но не так, чтобы завязывать нос - не свежей падалью, а тлением, плесенью, чем-то вроде старых кож и носков.
- Здесь никого не бывает, - успокоил Филипп, - Собаки бежали дальше, к свежей падали. Сюда приходят только медики за костями да самые сумасшедшие гадатели по внутренностям - те, чье ремесло уже не отличается от некромантии. А ниже, где собаки, берут наживу рыбаки - говорят, что сомы предпочитают человеческую падаль...
- Гадают на человеческих внутренностях? А вдруг придут гадать прямо сюда? - схватился за увесистый нож жонглер.
- Обычно на овечьих или собачьих. Есть такая корпорация, свободная от Храма. Если гадание хорошее, то жрец и заказчик устраивают пир из мяса жертвы и все его раздают бедным. Если плохое, то потроха собирают и увозят чуть дальше, для злых могильных собак. Вот почему они такие большие и наглые. Представляете, можно извести целое стадо на плохие предсказания, а уж последняя овца всегда соизволит предсказать нечто хорошее...
Вниз, однако, пока никто не глядел. Это сделал, осмелился, Гебхардт Шванк - Пикси задумался и следил за самым легким из облаков. Шут взглянул вправо - очень осторожно - вверх по оврагу: там виднелась некая зеленовато - буро серая куча, пласты, густо осыпанные белым порошком. Внизу, прямо по линии взора, вроде бы спал на боку обнаженный человек, и тело его казалось оплывшим, теряющим форму. А влево, где овраг расширялся и откуда пахло куда плотнее - тек тоненький пенистый ручеек того же серо-зеленого цвета.
- Злые силы! Куда течет весь этот гной? Ведь река же рядом!
- О, все попадает не в реку, - продолжал, чуть улыбаясь, Филипп, - По крайней мере, так считается. Падаль не выбрасывают сюда во время половодий, да и не проехать. Гной стекает в большое болото, опускается там на дно и преображается.
- Зачем ты это говоришь? - разозлился Пиктор; голос-то звучал зло, а вот уши он испуганно прижал, - Как будто бы готовишь нас - но к чему? К черным обрядам? Мол, не бойтесь, все это вполне естественно...
- Да нет... Я хотел говорить о теле и плоти. Один врач Храма читал восточную рукопись, думал... И решил, что тело - это живое мясо, боль и всякие границы и неудобства. А во то, что он называет плотью, уходит в беспредельное, в опыт экстаза - нам этого полностью не понять, мы храним целомудрие. Плоть бесконечно самоуглубляется, способна к покою и блаженству. Он считал, что плоть - это жизненный стиль: как ты дышишь, ходишь, ешь, какие чувства и мысли для тебя привычнее. Я подумал - если мы управляем потому, что лишены важнейшего, то созерцание тела, лишенного плоти, поможет нам понять, чего хочет демон. Мы видим только изуродованные формы, остатки обличий - и тогда, как цельное время и похоть, пред лицом богини может проявиться и представление о том, чего она от нас хочет.
- У этой суки, - поджал бледные губы Пиктор, - Нет ничего своего, и она все это в нас пробуждает?
- Да. Заставляя переживать утрату.
- Хоть что-то в ней полезное!
- Не в ней - в природе человека.
- Хорошо. Ты все сказал? Можно возвращаться?
- Нет, не все. Ты, Пиктор, вчера говорил, что демон украла облик богини. Шванк, позавчера - что управляют благодаря тому, чего у тебя нет. Я, еще раньше, думал о потребности в трансформации, о превращении демона в бога. Я не сказал самого главного. Слушайте.
- Сказывай!
- В мае одна старая паломница ушла к Сердцу Мира. Все было прекрасно - бог ей нужен был для того, чтобы любить его и заботиться о нем. В лесу она упала с осла и разбила голову; умирая, сказала только, что черная змея раскрыла пасть и поглотила все, что у нее внутри. Зеленые рыцари ее не заметили вообще, а мы так и не знаем, говорила ли старушка о своей душе - или же про обретенного бога. Если про бога, то демон начала пожирать самих богов. Теперь я почти уверен в этом.
Гебхардт Шванк схватил жреца за грудки и как следует встряхнул; этого ему показалось мало, и он приложил жертву головою о плетень - раз, два, три...
- Так почему ты этого раньше не говорил? Ко мне привязался бог - подавай ему роман! Потом привязался еще и епископ! Послал неизвестно куда и неизвестно зачем! Надоело!!! Я больше месяца сижу как на иголках - не пишется, да зачем это богу надо да при чем тут события в Храме - а вот они при чем! Должен был сказать, должен! А у меня готов только краткий черновик, да и то не весь. Да как ты посмел!
Филипп только прикрыл побледневшие кулаки шута ладонями.
- Не сказал... Я молчу, если не уверен, как и все мы. Пиктор промолчал тоже. Но теперь сказал, верно?
Шванк кое-как отцепился от противника:
- Так значит, роман и демон связаны. Бог, наверное, расследует, что случилось с его собратом, а я должен был помочь. То-то я уже сколько дней не пишу, прежде видел иные видения - а он обо мне совсем позабыл, не беспокоит... Ну, если он еще раз мне встретится, я с ним поговорю!
- Как со мной сейчас?
- Вот-вот!
- Теперь уходим? - Пиктор спросил безучастно.