– Сойдет, – ответил Николас. – Хотя я ждал чего-то более впечатляющего.
Он увидел, как дрогнули ее пальцы – и принялись расстегивать пуговицы с удвоенной скоростью. Изабелла Файтер – так ее звали совсем недавно. Это если Тон не соврал. Но помнит ли она свое настоящее имя?
– Изабелла, – одними губами позвал он.
Завитушка вздрогнула, подняла на него изумленный взгляд. Пару секунд он смотрел в ее красивые зеленые глаза— глаза Мэй Биррар. Каково это – носить на себе чужой облик?
– Отойди, – не оборачиваясь, приказала Мэй.
Она уже начала рисовать, стремительно набрасывая мазки и даже не заморачиваясь общим фоном.
– Если хотели, чтобы я вам попозировал, не обязательно было меня связывать, – сказал Николас. – Отличная картина получается, госпожа Биррар!
Он увидел, как снова вздрогнула, будто ее внезапно толкнули, Завитушка-Изабелла.
– Пока нет, господин следователь, – в тон ему отвела Мэй. – Чтобы эта картина стала действительно отличной, мне нужно нарисовать о вас правду.
Ее голос был ровным и спокойным, как тогда, в тюрьме. Казалось, ее ничто не способно вывести из равновесия.
Николас сардонически ухмыльнулся. Он мерз. Холод сжимал его в своих тисках все сильнее. Интересно, что будет раньше? Он замерзнет насмерть? Или просто медленно увянет, как и Тон?
– Правда – странная вещь, – согласился он. – Почему-то она неотделима от цепей, вы не заметили?
– Пожалуй. – Мэй кивнула. – И то, и другое заставляет человека сбросить маску. Это ведь самое интересное в вашей работе. Кстати, о масках. Завиток, сними с него, пожалуйста, накладную бороду и усы.
– Жаль, а они ему так идут! – посетовала Завитушка, безжалостно сдирая с него весь грим.
Николас поморщился, ощущая, как вяло, словно загнанное на тяжелой работе, стучит сердце. Ног он уже не чувствовал, пальцев рук – тоже. Совсем некстати вспомнился инквизитор, которого казнили злоумышленники, привязав к магическому зеркалу. В жилах у бедняги была не кровь – красные кристаллы льда.
– Я скоро замерзну, – сказал он. – Если хотите закончить картину, госпожа Биррар, вам лучше поторопиться.
Мэй самодовольно усмехнулась. Ее коралловые губы растянулись тонкой изломанной нитью.
– Дело не в картине, – ответила она. – Говорю же, дело в правде. Как изобразить правду о тебе, когда ты все время притворяешься? Там, в тюрьме, ты притворялся отзывчивым, лишь бы я начала говорить. Сейчас ты притворяешься смелым, потому что все еще на что-то надеешься. Мне не важно, что у тебя на уме. Мне важно изобразить твою суть.
– И что тогда? Я умру?
– Не сразу. У меня нет цели тебя казнить. Я вообще не хочу никого убивать.
– Но так получается, – подсказал Николас. – Какая досада!
– Извини. Но иначе волшебных красок не получить.
Николас изумленно приподнял бровь.
– Странный какой-то оборот красок в природе.
– Природа – вообще удивительная штука, – кивнула Мэй. Теперь она размазывала краску по холсту, работая мастихином, точно шпателем. – Вот вы, инквизиторы, очень удивительные существа. Вы тут же начинаете замерзать, когда сталкиваетесь с чем-то чудесным. Поэтому вы ненавидите чудо. Вы искореняете его из мира, лишаете мир магии, чтобы он стал серым, а потом – бесцветным. Я положу этому конец.
– Будешь убивать инквизиторов? – спросил Николас, в тон ей переходя на «ты».
Он очень старался не стучать зубами хотя бы перед смертью, но получалось, если честно, так себе.
– К чему мне ваши ничтожные жизни? – удивилась Мэй. – Я хочу спасти мир. Я хочу вернуть в него чудо – и точка!
– Да неужели?
Николас фыркнул. Скосил глаза туда, где с картины Тона – воплощенного чуда в этом сером мире – капала и капала черная краска. Как кровь.
– И каким же это образом ты собираешься это сделать?
– Очень просто, – ответила Мэй.
Завитушка предостерегающе схватила ее за рукав.
– Ничего страшного, Завиток. Он все равно умрет. Большой беды не будет, если он узнает, как я верну назад магию. Вы, инквизиторы, разрушаете этот мир. А я сделаю то, что и положено делать художнику с поврежденной картиной.
– Раскрасишь то, что стало бесцветным? – предположил он.
– Нет, – улыбнулась Мэй. – Напишу заново.
– Как?! Весь мир?!
– Конечно, – она кивнула. – И вот увидите: он еще окажется слишком крошечным для моего таланта.
10
…Он умирал. Теперь он понимал это совершенно отчетливо. Такая кристальная ясность сознания бывает только перед смертью.
Кап! Кап! Кап!
В колбу, установленную под его портретом, одна за другой падали искрящиеся серебристые капли.