Галина закончила речь. Блаженно улыбнулась и посмотрела на него. Взгляд, как острая игла, прошел через картину, через желтую комнату, через Вацлава – и пронзил что-то глубоко внутри.
Казалось, она все поняла: и про картину, и про убиенную букашку. Про то, как он когда-то давно обнимался с пышной конструкторшей в туалете на Новый год. Как втайне ненавидел мамину гречку и скармливал собакам на улице, выходя из бюро. И даже про песню о кузнечике – ту единственную, что он знал…
Ее выступление заняло не более семи минут.
– Вон оно как! – вскричал чертежник и выпрыгнул из квадрата.
Квадрат почернел.
Наследие Миклоша. Ядвига Врублевская
1
Похоронная процессия растянулась на всю площадь перед кладбищем. Маленький Миклош шёл за гробом. Он старался не смотреть на жуткий ящик, в котором лежала его покойная бабка. Гертруда, при жизни та ещё холера, и после смерти доставила множество хлопот. Перед смертью она хотела надеть все свои украшения, да так и померла, не выпустив шкатулки из рук. После смерти пришлось сломать ей пальцы, жадная старуха никак не хотела отпустить шкатулку. Потом потеряли тело. Два дня Гертруда пролежала в морге как неопознанный труп, пока родственники пытались отыскать покойницу. А дальше ещё лучше: лаковый гроб, который Гертруда купила ещё при жизни и спрятала в кладовку, не проходил в дверь.
На похоронах более всех суетилась Ирена, приходящаяся Миклошу родной тёткой и опекуншей. Это была крупная женщина с вечно сжатыми губами. Она душилась сладкими духами и ярко красила ногти. Ирена надеялась получить всё наследство матери и, предчувствуя скорую наживу, хотела как можно скорее избавиться от тела.
Прощание вышло прохладным: ни слёз, ни скорби. И похороны представлялись такими же, пока процессия, миновав площадь, не затормозила перед воротами на кладбище. Вход перегородила кобыла с телегой. На телеге спал пьянчужка в грязных лохмотьях. Шестеро мужчин, нёсших гроб, приуныли. Тот был тяжёлым и нещадно давил на плечи. Вообще-то в центре площади имелся специальный постамент для прощания с покойником, но Ирена потребовала, чтобы последние проводы состоялись в доме Гертруды. Поэтому гроб заколотили и донесли до кладбища закрытым.
– Что там такое? – нетерпеливо спросила Ирена, когда люди остановились. Вышла вперёд, обескураженно посмотрела на преграду. – А ну вставай! – потребовала она, чувствуя раздражение и неприятное волнение.
Ирена надеялась, что похороны пройдут скучно. Они должны были так пройти, потому что если нет, то… Ирена не могла объяснить, но ей казалось, что случится что-то нехорошее. Любое промедление было сродни злому року.
– Эй, ты! Просыпайся!
Пьяница не проснулся и даже не думал шевелиться. Он сладко спал, подложив под щёку холщовый мешок. По-хорошему, его надо было растолкать, но Ирена была брезгливой. Дед Блажей, подошедший вслед за ней, потряс пьянчужку за плечо.
– Вставай, малахольный. Небось, у тебя работа сегодня есть? – сказал он, решив, что перед ним гробокопатель: на телеге у мужичка лежало две лопаты с налипшей землёй.
Пьянчуга открыл глаза, взглянул на деда Блажея, взбешённую Ирену и похоронную процессию. Лицо его не было ни опухшим, ни сонным. Теперь, когда он проснулся, Ирена даже усомнилась в том, что перед ней пьяница. Старик – да, возможно, бездомный, но не пьяница. Тот сел и свесил голые грязные пятки с телеги. Достал трубку и принялся искать табак.
– Кого хороните? – спросил он деловито, набив трубку и закурив.
Ирена от такой наглости потеряла дар речи, а когда, наконец, пришла в себя, взревела:
– Убирайся отсюда, старый дурак!
– Ты не сердись, пани, – сказал старик добродушно, – а то сама по злости преставишься.
Ирена побагровела. Чувствуя бессилие, обернулась к мужу и потребовала уже у него:
– Убери его!
Яцек непонимающе взглянул на жену. Он при всём желании не смог бы ничего сделать. Неконфликтный, не слишком развитый физически, миролюбивый тюфяк, как звала его Ирена, он предпочитал говорить, а не действовать нахрапом.
Старик гнева Ирены не испугался, выдохнул кольцо дыма и сказал:
– Неужто Гертруду – старую шваль и склочницу?
Ирена, не любившая мать, но боявшаяся её до дрожи в коленях, поскольку та поколачивала её в детстве, почувствовала себя униженной. Да, мать была не сахар и даже в старости могла огреть палкой по спине, если что было не по ней. Но этот бродяга не имел никакого права называть её мать швалью! Да она сама из старого хрыча дух вытрясет голыми руками!