– Вот что я вам скажу. Людей недобрых хоронить здесь нельзя, а таких ведьм, как ваша Гертруда, ещё поискать нужно. Тебе, бесплодной, – обратился старый пан к Ирене, – я бы позволил. Слабая ты, а ей лежать на земле этой никак невозможно. Она мне всех покойников перессорит и сама не уснёт. Земля её поднимет, и станет она ходить, покуда вас всех в гробы не уложит.
Злость Ирены сменилась страхом. Она отшатнулась от старика, чувствуя, как в груди заколотилось сердце. Вот оно – этого она и боялась. Все, кто слышал старика, взглянули на гроб с опаской. А те шестеро, что несли его, почувствовали, как тот разом потяжелел.
Миклош, до того с любопытством наблюдавший за Иреной и мужиком в телеге, взглянул на гроб. Ему вдруг представилось, как мёртвая бабка водит внутри по крышке ногтями, будто пробует, насколько тот крепок. Миклош вспомнил, как прощались с Гертрудой, как целовали старуху в лоб, а когда Ирена подтолкнула к бабке его, он сбежал. Старуха улыбалась, будто поджидала внука. Вот наклонится он к ней, чтобы поцеловать, а она схватит его, и уже никто её рук не расцепит.
– Да что с ним говорить! – испуганно закричала Ирена. – Убирайся, старый ублюдок, пока я тебе сама кости не переломала. И кобылу свою плешивую забирай!
– Верно, пан, иди-ка ты с Богом, – поддержал Ирену дед Блажей. – Нехорошо это о мёртвых-то так.
Вдруг подслеповатые глаза деда нашли Миклоша среди толпы. Кривой изогнутый палец указал на мальчика.
– Ты! – сказал старик. – Подойди-ка сюда.
– Миклош, – позвал отец сзади. – Не ходи.
Рука отца ощутимо придавила плечо Миклоша, и тот остался на месте.
– Да ведь блаженный, чего с ним говорить? – вдруг сказал кто-то из толпы.
– И то верно. Выжил из ума пан.
– Последние мозги пропил! – добавил кто-то.
Но старик никого не слушал, смотрел прямо на Миклоша. Холод побежал по спине мальчика.
Как придёт старуха за тобой ночью, посвети ей в глаза свечой, она тут же уйдёт. А тётки своей остерегайся, мёртвая она уже.
Вслух старик ничего не сказал, но Миклош отчётливо слышал его у себя в голове. Внутри мальчика всё обмерло от страха. Он взглянул на Ирену, и та показалась ему такой старой и страшной, будто в самом деле давно умерла. Миклош попятился поближе к отцу.
Старика тем временем оттащили в сторону и кобылу его старую отогнали. Когда гроб проносили в ворота, чуть не уронили. Ирена поносила безруких помощников, а из глаз у неё сами собой текли слёзы. Миклош намеренно отстал. Когда он оглянулся назад, перед кладбищем не было ни старика, ни кобылы.
Похоронили Гертруду там, где лежали её отец и мать, а также младший сын самой старухи. Ирена всё причитала, что ей места не оставили. Гроб опустили и зарыли. Никто не плакал, все думали о странном старике. Кто-то перешёптывался, что вредная старуха в морге от родственников пряталась, не хотела, чтобы хоронили её.
Потом вернулись в дом покойницы, где она накануне ночь пролежала одна. Ирена, счастливая, что мать закопали, чуть поумерила жадность. Накануне она сокрушалась, что знакомых больно много, поминки выйдут дорогими. Но теперь щедро всех угощала. Пели тоскливые песни, вспоминали хорошее. К четырём часам в доме остались только родственники. Ирена суетилась, мыла посуду. Её муж пил с дедом Блажеем. Миклош слонялся по дому, посматривая на запертую дверь в бабкину комнату.
Та последнюю ночь провела у себя. Гроб её поставили на рабочий стол, а днём прощаться выставили в зал. Миклош представлял, как бабка лежала у себя, и свечи тускло освещали мёртвое лицо. По спине мальчика побежали мурашки, невольно вспомнился рассказ тётки о том, что Гертруда не выпускала шкатулку из рук. Пришлось сломать старухе пальцы, чтобы её вынуть. Ирена на похороны надела жемчуг из той шкатулки. С платьем чёрным больно хорошо смотрелось.
– Не ходи туда, – сказал отец Миклошу.
Он и не собирался. Только бы ночь пережить в доме покойницы, а потом домой с Иреной и Яцеком.
К девяти часам никого в доме, кроме Ирены, её мужа и Миклоша не осталось. Легли поздно. Ирена и Яцек разложили диван в гостиной, а племянника положили в комнату, где он обычно спал, когда гостил у бабки. Эта комната имела одну общую стену со спальней старухи. Ещё когда та была жива, Миклош обмирал от страха, прислушиваясь к тому, что происходило за стеной. Гертруда поздно ложилась, всё ходила, стуча палкой, и бормотала. Её бубнёж был смесью бреда выжившей из ума старухи и каких-то мудрёных проклятий в адрес всей живой родни.