– Яблоньки вот сажаю, – сказал Егор, когда Жора с Тёмычем подошли. Конечно же, он видел и их напряженные позы, и то как Жора хватается за нож, однако виду не подал. – Знамо, дички вырастут. Ну, пущай… Иной-то дичок ароматней сорта будет… Валюш, сюда плесни. Ага… Вот, надумали садик разбить. А ну как чего останется после нас, да и не сидится дома-то, руки по труду истосковались… Пощедрей, Валюш, пощедрей…
Перекликались невидимые пичуги, теплыми лучами ласкало солнце, а мужик с бабой сажали деревья. Какие, к чёрту, вампиры? Опоили, наверное, дрянью паленой, вот и померещилось. Жора оставил «финку» в покое. Тёмыч рядом переминался, крутил головой, как новичок на стреме и, стоило Вале уйти за очередной порцией воды, спросил:
– Егор, гм… А как вас по батюшке величают?
Жора покосился на друга. Ну дает! «По батюшке», «величают»…
А Егор, приминая вокруг саженца землю, спокойно ответил:
– Егор Иванович я. Лутин Егор Иванович.
Жора опять потянулся к ножу. Чем бы ни опоили, что бы ни померещилось, но не могло быть такого совпадения! Да и преграда эта странная…
Тёмыч почесал макушку и, глянув на Жору, задал следующий вопрос:
– А выехать отсюда… как можно?
Егор махнул в сторону:
– Раньше там дорога была. Эх, молодежь, молодежь, не цените вы Богом даденое, все спешите куда-то, все бежите… Ну таперича-то чего? Отбегались уж. Сядьте, о жизни покумекайте… Иль вон, есть еще саженцы-то, берите. Лопату я дам, а воду уж сами. Колодезь во дворе.
– Да какой, к черту, колодец? Какие деревья? – Жора почти орал. – Что за хрень здесь творится?
– А ты не ругайся, не ругайся! – Егор выпрямился, построжел. – В такой-то день…
– Да в какой такой день?! Что в нем особенного?
– Хе, – Егор удивленно вскинул брови, – да вы, никак, не поняли ничегошеньки. Так ить день-то сегодня самый распоследний – Судный.
Жора с Тёмычем переглянулись.
– Какой еще… судный? По Библии, что ли?
– По Библии, не по Библии… По Божьи! Мертвые, вишь, встали. Для Суда-то.
Жора почувствовал, как волосы на голове зашевелились и внутренности обдало холодом. Нет, все это дичь полнейшая, но… Ермолай-то не умер. Должен был умереть, а не умер… Что, если и правда, уже мертв? Что, если сказки о загробной жизни— совсем не сказки?
Тёмыч оглянулся на деревню и нервно хохотнул:
– Ну, Егор, горазд ты на выдумки.
– А на кой мне выдумывать? – пожал плечами Егор. Он поднял какого-то жука и улыбнулся: – Ишь, букашка мелкая. А тоже тварь Божья… Тут уж верите вы, не верите, а все одно – Судный день настал. Видать, набралось грехов неподъемно на земле-матушке.
Жора хрипло возразил:
– Но мы-то живые.
– Так ить Суд-то, он для всех: и для живых, и для умерших. Сколь пожили, столь и ладно. Глядишь, и нагрешили поменьше.
– Да брехня! – возмутился Тёмыч. – Жор, ты чего? Двадцать первый век на дворе! И вообще, было бы правдой, сейчас, не знаю… ну, молились бы все! Грехи замаливали! А они бухают! Ну?
– Так по-другому-то не могут, – пояснил Егор. Увидев, что жена несет воду, он начал копать следующие лунки. Жора с Тёмычем подтянулись за ним. – Они ить мертвые, – продолжал Егор, – изменить натуру не способны. Это при жизни человек дела творит – хорошие ли, плохие ли, – они в счет и пойдут. А таперича мы кто? Вроде и люди, а вроде и не люди. Бог только ведает. Я, вон, помер в семьдесят пять годочков, а поднялси сегодня молодцем. Вот и кто я? – Егор постучал кулаком в грудь: – Чует душа-то, как понимание какое, озарение даже, мол, кайся, не кайся, а то и будет: чего при жизни свершили, с тем на Суд и пойдем.
Жора и Тёмыч в смятении переглянулись, а Егор вдруг замолчал, принюхался.
– Дымком потянуло… Вона и огонь! Кажись, началось…
– Чё началось-то? – Тёмыч испуганно завертелся. – Пожар, да? Пожар?
Егор приобнял подошедшую жену и вздохнул:
– Не поспели мы с садом.
Вокруг поднималось зарево. В ярком солнечном свете огонь казался прозрачным и не страшным. Одно пугало – пламя охватывало деревню ровным кольцом, и кольцо это проходило именно там, где Жора с Тёмычем застревали.
Со стороны деревни послышались крики и плач. Занялись дома.
– Тушить надо или пожарным звонить, – не унимался Тёмыч. – Точно, звонить. Фиг тут чего потушишь, больно дружно загорелось. Подожгли, что ли? Жор, валить надо! Полыхнет сейчас, мама не горюй!
– Куда валить-то? – спросил Жора.
В голове опустело, как в дырявой бочке, а сердце то замирало, то заходилось в неистовом темпе. Вместе с запахом гари внутренности заполонило душное тяжелое предчувствие чего-то неизбежного, невообразимого и лично для него, Жоры, безотрадного.