Если оставалось одно деление, – а это означало, что состояние здоровья больного ухудшилось необратимо и дальше его ждала только смерть, – Диспетчерская направляла к больному бригаду из Конвертория. В Конвертории во взрослом отделении Готовальни повторно производили оценку состояния здоровья больного, а затем, если состояние подтверждалось, его направляли в «Усыпальницу» – Отделение мягкой эвтаназии, где больного умерщвляли гуманным способом в комфортных условиях.
Помимо взрослого и детского отделений для состоящих на учете жизнеспособности, Конверторий имел еще ряд специальных отделений: Отделение мягкой эвтаназии—; Отделение переработки остаточного материала – «Праховая», или «Удобрилка», – туда направляли из крематория прах кремированных останков для его дальнейшей переработки, обычно в удобрения, что и дало название отделению среди своих работников, и Отделение медицинских отходов – «Отходная», или «Свалка», куда после медицинских операций направлялись разные органические отходы, которые также использовались для переработки, а в случае невостребованности направлялись в крематорий. Небольшой крематорий в Конвертории также имелся – для собственных нужд.
Севастьянов заходил к отцу вечером после работы. Пил с ним настоящий кофе, иногда коньячок, курил отцовские сигареты, которые тот припас еще со времени работы в терразоне Луны, – Алексей Николаевич до пенсии был колонизатором на Луне, а колонизаторам выдавались только оригинальные продукты. Иногда они вместе смотрели что-нибудь по гологравизору. Разговаривали мало. Севастьянов знал: Агата рассказала отцу о том, что Сергей настаивал на отказе от ребенка, и думал, что отец осуждает за это. А Алексей Николаевич, в свою очередь, знал, что сына тяготит вся эта ситуация с женой и ребенком, да еще он тут со своим браслетом, и старался не лезть тому в душу.
– Я смотрю, ты совсем плох. – Севастьянов с беспокойством посмотрел на отцовский браслет, когда в очередной раз зашел навестить его. – Того и гляди, бригада заявится.
– За меня не переживай, я еще всех вас переживу. О себе думай, о семье. – Алексей Николаевич по-стариковски отмахнулся от сына.
– Есть ли она у меня теперь, семья-то? – Сергей тяжело вздохнул, прошел за отцом на кухню и сел за стол. – Агата со мной почти не разговаривает, плачет все время, смотрит на меня, как на врага. Домой идти неохота.
– За что это она с тобой так? – Алексей Николаевич посмотрел сыну в глаза.
Сергей взвился.
– За что?! Она же тебе пожаловалась уже! Она всем пожаловалась! Мол, я – чудовище, монстр, от дочери хотел избавиться! Да я просто ее от лишних страданий хотел уберечь! Нас уберечь. Смысл всего этого? Девочки этой, если она все равно… – Сергей замолчал на полуслове и отвернулся к стене.
Алексей Николаевич, не ожидавший такой эмоциональной реакции сына на свой вопрос и немного опешивший от этого, примирительно налил Сергею душистый чай и пододвинул тарелку с бутербродами.
– А ты не думал, что Агате это нужно? Страдания эти нужны, что ей нужно пройти все это – от обретения до утраты, от начала до конца? Может, она так с дочерью прощается. А может, все еще наладится. Что же ты Веру уже приговорил?
– Папа, я не вчера конвертором стал. Ты знаешь, сколько я таких видел? Мне несколько секунд достаточно на нее посмотреть, чтобы все понять. – Сергей помолчал, отхлебнул из кружки чай, и продолжил: – Я думаю, Агата уйдет от меня, пап. Как все закончится с Верой, так и уйдет.
– А почему она сейчас не уйдет?
– Чтобы уже точно меня возненавидеть, окончательно и бесповоротно. Чтобы я ей противен стал, омерзителен до тошноты. Вот тогда и уйдет без сомнений и сожалений.
Медицинская комиссия по оценке жизнеспособности признала Веру Севастьянову не подлежащей реабилитации. Прогресса у ребенка не было, хотя Агата прикладывала для улучшения состояния дочери все возможные усилия: установила жесткий распорядок дня, медсестра сменяла медсестру, один специалист – другого, бесконечные массажи, гидромассажи, нейровитамины, электростимуляция и прочее. Она потратила на это почти все их сбережения. Севастьянов не возражал, знал, время расставит все по своим местам, а если Агате так спокойнее – пусть, деньги для него никогда не были в числе приоритетов, во всяком случае, на родных и друзей он их точно не жалел.
В течение месяца Веру необходимо было передать в Сортировку. Дома и до этого было несладко – чем ближе к комиссии, тем хуже, – но сейчас начался просто ад. Агата умоляла всех, кого знала, о помощи, но ни у кого не было таких связей, чтобы удалить данные Веры из базы учета жизнеспособности или хотя бы отсрочить передачу ребенка. Севастьянов знал, что помочь здесь ничем нельзя, но обещал Агате поговорить с кем-то там, кто, возможно, имеет влияние на что-то там. Опять же – чтобы ей было спокойнее, чтобы потом, после того, как все закончится, Агате не в чем было упрекнуть ни себя, ни его.