Лежа ночью в кровати, Сергей долго не мог заснуть. Он знал, что Агата рядом тоже не спит. Примерно за месяц до комиссии она снова стала спать в их постели, но всегда на расстоянии от него и с краю, как будто прилегла ненадолго вздремнуть на чужую кровать.
– Агата, послезавтра надо увезти Веру. Иначе ее увезут принудительно.
– Знаю.
Севастьянов услышал, как она всхлипнула, и вздохнул: опять плачет.
– Лучше будет, если я сам ее отвезу. Тебе не надо туда ездить.
Агата резко села на кровати:
– Жалеешь меня?! Себя пожалей! Я сама отвезу дочь, понял?! Ты ведь не любишь ее! И не смей говорить мне, что делать, трус!
Она упала на кровать, повернувшись к нему спиной, и заплакала громко, навзрыд. Севастьянов лежал в одной постели с чужой женщиной.
На следующий день Сергей постарался прийти домой с работы пораньше. Это был последний Верин вечер дома. Севастьянов хотел показать Агате, что ему тоже не все равно, хотя единственным его желанием было, чтобы вся эта изматывающая ситуация с дочерью быстрее закончилась. По дороге домой он хотел купить детский торт и мягкую игрушку для Веры, но потом понял: они не день рождения дочери празднуют, а скорее, обратное, да и праздновать – совсем не то слово. Отказавшись после долгих раздумий также от покупки цветов для Агаты, но прихватив на всякий случай бутылку гранатового вина, которое она любила, Севастьянов направился домой.
В квартире стояла тишина.
– Я дома! – крикнул он, но ответа не последовало.
Поставив бутылку вина на комод в прихожей, Сергей пошел искать Агату с дочкой. «Гуляют, что ли?» – подумал Севастьянов, и в этот момент увидел Агату. Она лежала на спине в детской рядом с кроваткой Веры, ее правая рука была просунута между вертикальными перекладинами боковой стенки кроватки и ладонью вниз лежала на матрасике рядом с Верой. Севастьянов, теперь уже вполне ощутив то, что он только интуитивно почувствовал, войдя в дом, – беду, – подбежал к Агате, приподнял ее и машинально бросил взгляд на кроватку. Верочка тихо лежала и смотрела на него своими большими серыми глазами – она была жива.
Сергей сразу понял, что Агата мертва, как только увидел ее, но он не мог в это поверить и бессознательно проделал весь тот набор бессмысленных действий, суть которого в только одном – отсрочить осознание смерти близкого человека. Севастьянов звал ее, пытался привести в чувство, уловить дыхание, нащупать пульс, конечно, все было тщетно, и в глубине сознания, как медик, он это понимал. Наконец он просто прижал к себе тело Агаты и зарыдал.
Когда приехали утилизационная бригада Конвертория и полицейский инспектор, Севастьянов был уже относительно спокоен и мог отвечать на вопросы. Работники бригады, зная, что Севастьянов – конвертор, так называли сотрудников Конвертория, постарались упаковать тело Агаты в большой черный пакет быстро и максимально деликатно.
Полицейский инспектор обязан был установить, что смерть Агаты – молодой и здоровой женщины, – наступила не в результате преступления. Первым делом он спросил у Севастьянова, имеется ли у них в квартире видеохрон. Эта система записывала все, что происходило в помещении, сама архивировала и систематизировала записи, могла формировать домашние видеотеки по памятным датам или событиям, а при желании ее можно было отключать. Такая система у них стояла, и Агата ее не отключила.
Сергей подошел к панели видеохрона, закрепленной на стене в спальне, и набрал код.
– Может, вам лучше не смотреть? – Полицейский инспектор с беспокойством взглянул на Севастьянова.
– Нет, мне как раз нужно посмотреть, – ответил тот и прокрутил таймер записи на несколько часов назад.
Посмотрев запись, полицейский инспектор с Севастьяновым прошли на кухню. Там на обеденном столе стояли пустой пузырек от снотворного и стакан. Агата покончила с собой.
Когда Сергей выходил из кухни, он увидел, как на полу в прихожей среди осколков стекла медленно растекается ярко-красная лужа – утилизаторы, вынося тело, задели комод, на котором стояла бутылка гранатового вина.
Уже почти год Вера находилась в детской Сортировке. Севастьянов навещал ее два раза в неделю. Он не знал, почему он это делает. Лучшим решением для него было бы забыть обо всем – о дочери-инвалиде, о мертвой жене, – но что-то упорно гнало его в детскую Сортировку снова и снова. В Конвертории знали о трагедии, произошедшей в семье Севастьянова, и сочувствовали ему. Это и, конечно же, его положение конвертора обеспечивало ему беспрепятственное посещение дочери. Врач, который курировал Веру, не обнадеживал Севастьянова: девочку в скором времени должны были перевести в Передержку.