– Серега, там в Усыпальницу час назад твоего отца привезли, я в текущих данных базы увидел: – Севастьянов Алексей Николаевич, поступил по сигналу браслета! – взволнованно прокричал Брызгин.
– Не может быть, он должен был пройти сначала через нас! – Сергей попытался соединиться с Усыпальницей. Мучительно долго никто не отвечал. Севастьянов сорвался с места и побежал в Отделение мягкой эвтаназии, которое находилось в другом крыле.
Конверторий располагался в большом здании из бетона и зеркального стекла, построенном в форме буквы «Y». Два верхних крыла занимали детское и взрослое отделения—, а нижнюю часть – все остальные, в том числе Отделение мягкой эвтаназии. В месте соединения верхней и нижней части буквы «Y» – находилась девятиэтажная башня, в которой располагался административный корпус Конвертория. Вершину этой башни, как корона, венчала огромная плазменная сфера, на которой время от времени появлялась надпись – девиз государственной политики ответственного потребления: «Государство благодарит вас за утилизацию. Наше общество – за безотходное потребление во всех его проявлениях», а в перерывах между появлением надписи демонстрировались изображения людей, которые побывали в гостях у Фрэнка, – они пережили страшные катастрофы или болезни благодаря своевременной пересадке органов и тканей. Сначала на сфере возникало изображение человека до трансплантации, на котором он был, как правило, искалечен – лишен конечности, обожжен или как-то по-иному обезображен, а затем другое, – где он, счастливый и радостный, плескался в море, бежал по зеленому лугу, прыгал с парашюта, в общем, вел полноценную и насыщенную жизнь.
Севастьянов бежал и чувствовал, как в груди гулко бьется сердце, все его тело – вдруг стало словно одно большое, тяжело бьющееся сердце. Где-то позади он слышал торопливые шаги Брызгина – Сергей столкнулся с ним в коридоре, когда тот бежал к нему в Готовальню. Или это было эхо его собственных шагов – он не понимал. В голове была только одна мысль: успеть! Наконец – Усыпальница с узнаваемой надписью над входом: «Государство заботится о том, чтобы вы умирали с комфортом!».
Но Севастьянов не успел. Все уже было кончено: в Отделении мягкой эвтаназии из гуманных соображений с делом не затягивали. В тот момент, когда он ворвался в процедурную, тело Алексея Николаевича перекладывали с кровати на каталку, чтобы везти в крематорий.
Сергей с криком «Оставьте его!» подбежал к каталке, отшвырнул утилизаторов. Лицо Алексея Николаевича было умиротворенным и даже помолодевшим. Сергей взял отца за руку – она была еще теплой. Где-то далеко – Севастьянову так казалось, – Брызгин объяснял что-то перепуганным сотрудникам Усыпальницы.
Пятнадцать минут спустя, после того, как Сергей попрощался с отцом и тело Алексея Николаевича увезли, дежурный конвертор Усыпальницы объяснял Севастьянову, что Алексея Николаевича привезла бригада по вызову Диспетчерской. Он был очень плох, но в сознании, подписал согласие на добровольную эвтаназию и отказ от прохождения Готовальни – в этом случае объект в Готовальню не направлялся, а сразу проводили процедуру. Тех же, кто не был согласен на добровольную эвтаназию, в обязательном порядке проводили через Готовальню. С Алексеем Николаевичем ситуация была простой. Конвертор развел руками:
– Если бы мы знали, то сообщили бы вам, конечно, но объект, простите, ваш отец, хотел, чтобы все закончилось быстро, – он так и сказал. Может, вас утешит, что перед смертью он был счастлив: мы добавляем к основному препарату особый коктейль, разработанный нашими специалистами, по воздействию на мозг сравнимый с ударной дозой эндорфинов. Объекты испытывают в момент смерти наивысшее состояние эйфории.
Севастьянов вошел в дом отца. Там было тихо и пусто – атмосфера настигшей беды, как и в их с Агатой квартире. Видимо, отцу стало плохо внезапно: на кухонном столе стояла полная чашка кофе и тарелка с едва тронутой глазуньей. Сергей ощутил, как к горлу подкатывают рыдания, и быстро вышел из кухни.
Он прошел в кабинет отца и сел за его старый письменный стол. Вспомнил, как в детстве любил забираться к отцу на колени, когда тот сидел за этим самым столом, и они вместе разглядывали электронные карты Луны, погасив настольную лампу. Карты светились нежным серебристым светом, а Сергей представлял себе, что он – Маленький принц, и эти карты – вовсе не карты Луны, а карты Земли, на которую он вот-вот полетит с астероида Б-612. Это было простое детское счастье – счастье, которого нет и никогда не будет у Веры. Он помнил момент, когда это счастье закончилось у него: заболела мама. Смертельно – рак. Через какое-то время ее увезли в Конверторий. Конечно, он был потом счастлив много раз, но ощущение черты, за которой кончилось то чистое, абсолютное детское счастье, было четким. Конверторий, словно Пантагрюэль с его ненасытной утробой, постепенно пожирал всю семью Севастьянова.