Каждый день рождается что-то новое в области изобретательской мысли. И пока она кипит и клокочет, пока собственные наши невтоны создают велосипеды и мухолеты, быть России у руля мировой истории, а не влачиться в ее хвосте, как какие-нибудь Панама и Коста-Рика.
Интерпресскон (в просторечии: 1) Интырпыр или же 2) Сидоркон, по имени отца-основателя Сидоровича Александра Викторовича) — явление, образовавшееся на теле русской фантастики в 1989 году и длящееся по сю пору. Чтобы понять, что это такое, спешу обрадовать читателя следующим текстом образца года двухтысячного. Итак:
Один день на Интерпрессконе-2000
Коридор был прямой и длинный. Одним концом он упирался в книги и в Гончарова (Славу, а не Ивана); другим — в кафе на полтора столика и в Лукьяненко, окруженного почитателями. По коридору гуляли люди. Это были очень интересные люди, с которыми хотелось общаться. Людей было много, общаться приходилось со всеми. Даже с теми, что, проходя мимо, думали, глядя на тебя, что ты их отражение в зеркале. В фальшивом зеркале, как сказал бы Сергей Лукьяненко.
День, проведенный на «Интерпрессконе», приравнивается (по подсчетам участников) к году обыкновенной жизни. Настолько интенсивно общение.
Общение происходит главным образом в номерах. В номере, например, 30-м общались следующие участники. Чертков, который общался, в основном, лежа. Етоев, который сидел в ногах у общающегося лежа Черткова. Маша, етоевская жена, хлопотавшая вокруг увеселительного стола. Володя Борисов из Абакана, который в промежутках между общением бегал подсчитывать результаты голосования (Володя был членом ведущей подсчет комиссии). Далее: в 30-м общались — Юля Буркин, певец бабочек, василисков и полтергейста; естественно — Романецкий Коля (Коля на этот раз лишился почетной должности лично шоферствовать у Стругацкого: Борис Натанович приехать не смог, сославшись на семейные обстоятельства); конечно же — Борис Завгородний, гость редкий и поэтому драгоценный, принявший, по разговорам, буддизм в его волжском, аскетическом варианте; отсюда — полное равнодушие Завгороднего к любым жидкостям, включая огуречный лосьон.
Были здесь Щеголев и Балабуха, бывали Ларионов и Королев, был Серега Федотов, автор романа под названием «Все, что шевелится», на который я в свое время сочинил стихотворный отзыв. Кстати, чтобы отзыв не канул в болоте вечности, приведу-ка я его на этих страницах:
Пришла какая-то черноволосая Лукас, утомленная двадцатилетняя дева, которой в жизни уже ничего не надо, она уже испытала все. Лукас был ее псевдоним, настоящая фамилия неизвестна. На секунду забежал Рыбаков, перепутавший по причине спешки, номер 30 с помещением столовой. Его смутили шумы и запахи.
Разговоры велись сугубо литературные. Про женщин и про погоду не говорили. Балабуха, в основном, молчал. Щеголев, в основном, рассказывал историю о каком-то мальчике, который, заигравшись, сказал: «Оп-ля!», — а папе послышалось нехорошее и он отправил ребенка в угол.
Завгородний в ответ на это рассказал случай из своего трудного детства. О том, как в книжке Чуковского «Крокодил» он пластилином залепил все картинки, изображавшие зубастое земноводное. Такой страх возбуждало у юного Завгороднего это африканское чудище. Кстати, причины страха объясняются довольно легко: ведь животное крокодил в древние времена водилось у нас практически в любом водоеме (см. работы академика Б. Рыбакова), включая Волгу, на берегах которой Завгородний родился и по сегодняшний день живет.
Рассказав историю с крокодилом, Завгородний обвел всех взглядом и таинственным шепотом сообщил, что Чадовичу вырезали пупок.
Тут часы пробили 16. В коридоре забегали, зашумели. Общающиеся из других номеров потянулись в конференц-зал. Там, в 16–00, начиналось традиционное вручение премий. Мы, забыв про пупок Чадовича, потянулись вслед за всеми на церемонию.
Зал заполнился быстро. Те, кому не хватило мест, лежали на полу перед сценой. На особо почетном месте, словно римский патриций в брюках, возлежал бессмертный Чертков.