Это был парк — не тот помпезный, для туристов, а маленький, затерянный среди старых кварталов, где тенистые аллеи вели к тихому пруду с утками. Затем кафе, где подавали безупречные круассаны — хрустящие снаружи и тающие внутри, с воздушными слоями, которые рассыпались в пальцах.
Эми наслаждалась каждым кусочком, откусывая с таким энтузиазмом, что крошки сыпались на стол, застревали в её волосах Вся она, как и стол перед ней, была усыпана хрустящими крошками, но ей было совершенно всё равно. Она смаковала каждый кусочек с закрытыми глазами, полностью отдавшись удовольствию.
— Интересно, Элизабет Беннет тоже так ела на балах? — он усмехнулся, наблюдая за ней с неподдельным умилением.
Он вспоминал, как в ресторанах женщины обычно заказывали салаты, сохраняя осанку, утончённо разрезая листья вилкой. Эми была другой — она не боялась быть настоящей, без масок, без притворства, без лжи.
— Я думаю, в корсете особо много не съешь, — она набила рот очередным кусочком, жестикулируя свободной рукой. — А ты смотришь, как будто никогда не видел, как кто-то ест круассан!
Он рассмеялся и вытер крошку с её щеки большим пальцем, задержав прикосновение на секунду дольше, чем нужно.
Она была удивительной — в одной женщине умещалась и сексуальная бестия, сводившая его с ума, и язвительная интеллектуалка, и эта маленькая девочка, которая так искренне радовалась прогулке и сахарной вате. Сегодня она была совсем другой — не чувствовалось привычного сопротивления, будто она наконец-то позволила себе расслабиться и просто радоваться мелочам.
Он постоянно притягивал её за талию, будто не мог не касаться, а она слегка вздрагивала от каждого прикосновения, но не отстранялась.
— Ты дрожишь, — заметил он, когда они шли вдоль пруда, наблюдая, как утки бороздят водную гладь.
— От холода, — солгала она, опустив глаза, хотя солнце грело вовсю.
— Ложь, — он притянул её ближе, его губы почти касались её уха. — Но мне нравится, как твои ресницы трепещут, когда ты пытаешься врать.
Она рассказывала какую-то дурацкую историю про то, как они с Джейком катались на лыжах, жестикулируя и смеясь. И когда она смеялась, по-настоящему, беззаботно, он смотрел на неё и даже не понимал, о чём она говорит, просто наслаждаясь её чертами и искренностью…. Он смотрел на неё и думал, что, возможно, «Алиса» была не единственной, кто умел попадать в странные, невероятные миры...
Глава 22 "Закат на набережной"
Они приехали сюда, на этот забытый уголок набережной, где городские огни не доставали, а тишину нарушал лишь плеск воды о старые деревянные сваи. Место было уединённым — высокая трава, склоняющаяся к реке, плакучие ивы, чьи ветви, словно зелёные шторы, отгораживали их от всего мира. Адам с утра предусмотрительно захватил бутылку бордо — выдержанного, с глубоким бархатистым вкусом, который оставлял на губах лёгкую терпкость, как послевкусие откровений, произнесённых вслух.
Последние лучи солнца золотили воду, превращая Чарльз-Ривер в расплавленное стекло, по которому скользили блики, будто осколки разбитого зеркала. Они сидели на краю пирса, босые ноги болтались над тихой гладью, а между ними стояла почти пустая бутылка. Вино согревало Эми изнутри, разливаясь по жилам тёплыми волнами, делая края мира мягкими, размытыми, а его голос — ещё более глубоким, бархатным, как звук старого винила, играющего любимую мелодию.
— Ты знаешь, что самое ироничное? — Адам повернул бокал в пальцах, наблюдая, как закатный свет играет в рубиновой глубине вина, окрашивая его в оттенки граната и тёмной крови. — Люди считают меня холодным циником, но никто не замечает, что я просто перестал объяснять очевидное и говорить о себе больше, чем следует.
— Очевидное? — Эми приподняла бровь, и в её голосе прозвучал лёгкий вызов, будто она уже знала ответ, но хотела услышать его из его уст.
— Что мир - это не сказка. — Его губы скривились в гримасе внезапной боли, но в глазах, тёмных и бездонных, промелькнуло что-то хрупкое, почти беззащитное. — Что доверять можно только тому, что не может предать. Формулам. Числам.