Святая ирония. Теперь я понимаю, почему она вздрагивала, когда я резко двигался. Почему так цеплялась за книги — в них хотя бы злодеи получали по заслугам в конце. Почему так расцветали ее глаза, когда я цитировал этот дурацкий "Грозовой перевал". Чем я лучше Хитклифа? Он хотя бы любил по-настоящему, пусть и искаженной, больной любовью. А я? Я просто уничтожил последние остатки ее веры в добро, в людей, в саму возможность счастья.
Когда она не прилетела, Лола с той самой улыбкой, которую я так ненавижу, рассказала, как заходила в номер и "мило поболтала" с Эми. Как ее глаза наполнялись тем самым выражением предательства, которое я теперь вижу во всех своих кошмарах.
Я уволил Лолу в тот же день. Без выходного пособия, без рекомендаций, без права когда-либо вернуться в индустрию. Я не знаю, почему — возможно, мне просто нужно было разрушать все вокруг, как я разрушил себя. Просто вышвырнул из офиса, как мусор. Она плакала, цеплялась за дверь, умоляла объяснить — мне было плевать. Но это ничего не исправило. Ничто не исправит того, как я поступил. И самое страшное — я не уверен, что смог бы поступить иначе, потому что не мог.
Два месяца. Шестьдесят дней ада, за которые я:
Пытался узнать про нее что то, но она исчезла — сменила номер, удалила все соцсети, будто стерла себя из моей жизни с той же легкостью, с какой я стер ее из своей.
Обзванивал все больницы Манхэттена (вдруг... нет, даже думать страшно), представляя худшее, проходя в воображении через все круги ада
Напивался до беспамятства и цеплял одну пустую девку за другой, пытаясь вытравить ее образ. Но они все были бездушными куклами с натянутыми улыбками. Лишь иногда под сильным опьянением мне чудились ее черты — тот же изгиб шеи, когда она запрокидывала голову, смеясь, тот же смешок, когда я говорил что-то глупое. А наутро я просыпался один в холодной постели с жутким похмельем и еще более жутким осознанием — никто и никогда не заменит ее. Никто.
Чек был идиотской идеей. Как будто можно измерить боль шестизначной суммой. Как будто она одна из тех, кого я привык покупать за эти годы. Боже, да я бы отдал все, лишь бы увидеть, как она швырнет эти деньги мне в лицо. Хоть какая-то реакция. Хоть что-то. Но ничего. Она просто исчезла, не сказав ни слова. Я разбил ее, разрушил до основания — и теперь живу с этим, с каждым днем все больше превращаясь в того монстра, каким она меня никогда не видела.
Снотворное перестало работать. Теперь я смешиваю его с виски — три таблетки, два стакана, один бесконечный ночной кошмар. Врач говорит, что я убиваю себя. Психотерапевт бормочет про "деструктивное поведение" и "непроработанные травмы детства". Они не понимают. Я не пытаюсь забыть — я пытаюсь вспомнить каждую секунду с ней, каждую улыбку, каждый взгляд, каждое прикосновение. Каждый глоток, каждый удар сердца напоминает: ты уничтожил единственного человека, который увидел за этим чудовищем что-то человеческое. И самое ужасное — я не могу перестать думать о ней, даже когда сознание затуманено алкоголем и снотворным
Сегодня снова видел ее. В толпе возле Центрального парка. Конечно, это была не она — просто какая-то студентка в похожем платье. Но мое сердце остановилось, а в горле встал ком, перекрывающий дыхание. Я бежал за ней три квартала, пока ноги не онемели, а боль не сковала меня, словно ледяные оковы. Пока не понял — это не Эми. Никто больше не носит такие дурацкие гольфы с ботинками... Никто не смеется так, будто в мире нет ничего прекраснее этого момента.
Джейк перестал брать трубку. В последний раз, когда я дозвонился, он сказал только: "Ты получил то, что заслужил". Он прав — я ничтожество, уничтожившее единственное чистое и прекрасное, что было в моей жизни. Он абсолютно прав. Каждую ночь я засыпаю с этой мыслью, и каждое утро просыпаюсь с ней же.
Я заперся в пентхаусе с ящиком виски и пистолетом в ящике стола. Не знаю, что наступит раньше — смелость нажать на курок или трусливая смерть от алкоголя. Иногда мне кажется, что я просто жду, пока алкоголь сделает эту работу за меня, избавив от необходимости принимать последнее решение.
Потому что я должен знать. Жива ли она. Хотя бы просто... жива.
Это единственное, что еще удерживает меня в этом мире — призрачная надежда, что где-то там она дышит, смеется, живет. Даже если ее жизнь теперь проходит без меня. Даже если ее глаза больше никогда не загорятся при моем появлении. Даже если...