И когда её пальцы наконец расслабились в его руке, когда её дыхание стало ровным, а сердце перестало бешено колотиться - он понял, что готов ждать. День, месяц, год. Всю жизнь, если понадобится. Потому что дом - это не место. Это она. Всегда она.
Глава 41 "Больница"
На рассвете я понял — с Эми что-то не так. Её кожа, ещё вчера прохладная под моими пальцами, теперь пылала как раскалённые угли. 38.5. 39. 39.7. Цифры на термометре ползли вверх, а её дыхание становилось прерывистым, будто кто-то насыпал песок в лёгкие.
Я действовал на автомате: помог одеться, подхватил на руки — она весила так мало, будто болезнь уже выжгла часть её существа. В машине её голова беспомощно качалась на моём плече, горячий лоб прилипал к щеке. "Держись" — прошептал я, но в ответ услышал только бредовые обрывки фраз.
Больница встретила нас слепящим светом и резким запахом антисептика, въедающимся в ноздри. Этот запах всегда казался мне запахом страха.
Врач вошёл в палату, хмуро просматривая анализы. Его пальцы, покрытые тонкими морщинами от постоянного мытья, перелистывали страницы с методичной жестокостью.
— Streptococcus pneumoniae, резистентный штамм, — его голос звучал как приговор. Карандаш постучал по рентгеновскому снимку, поднятому к свету, выявляя призрачные тени. — Двусторонняя пневмония. Видите эти затемнения? — кончик карандаша обвёл мутные пятна, похожие на кляксы. — Воспаление прогрессирует агрессивно. Альвеолы заполнены экссудатом, газообмен нарушен.
Он резко повернулся ко мне, и начал задавать вопросы:
— Вы тесно контактировали в последние дни?
— Да, — мой голос прозвучал хрипло. Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот.
— Есть ли у вас хронические заболевания, особенно аутоиммунные? — Он что-то записывал в карту, не поднимая глаз.
Я наклонился ближе, стараясь говорить так тихо, чтобы Эми точно не услышала:
— Рассеянный склероз...
— Стадия? — Врач намеренно закрыл собой Эми, создавая видимость приватности.
— Ремиссия, — выдавил я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Врач кивнул, быстро записывая что-то в карту, но теперь его голос намеренно звучал громче, профессионально-ровно:
— При вашем состоянии риск пневмонии повышен, но не критичен. Около 30-40% при близком контакте. Главное — профилактика.
Эми слабо застонала, её рука дёрнулась.
— Какая профилактика? — спросил я ещё тише, почти беззвучно шевеля губами.
— Антибиотики широкого спектра. — Врач достал из кармана рецептурный блокнот. — И изоляция от пациента, — его глаза метнулись от Эми ко мне, — но, судя по всему, последнее для вас не вариант. — Я видел, как пальцы Эми побелели от напряжения, вцепившись в простыню. Она боролась с бредом, губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый кашель.
— Я остаюсь, — сказал я твёрдо, глядя прямо в глаза врачу, — но буду в маске.
Врач вздохнул, оторвал лист из своего блокнота.
— Ципрофлоксацин. По одной таблетке в день, пять дней. Это снизит риск до 10-15%. — Он сделал паузу, глядя мне в глаза. — Но если появится кашель или температура - сразу к нам.
Эми слабо кивнула, будто поняла. Её пересохшие губы шевельнулись:
— Не надо...
Я не ответил. Просто сел рядом, надел маску и взял её руку — уже не скрываясь. Её пальцы были горячими и липкими, но я вцепился в них, как в якорь.
Врач вышел, оставив дверь приоткрытой. А я остался.
Больше я её не оставлю.
Даже если весь мир закричит, что это безумие. Даже если каждый вдох будет гореть, как огонь в лёгких. Даже если она будет шептать "уйди", а её глаза наполнятся слезами — я не сдвинусь с этого места.