— Ты мой.
Этого было достаточно. Когда она потеряла контроль, я перевернул её, вновь вошёл в неё, жадно целуя, двигаясь снова, снова, снова, пока её стоны не смешались с моим рёвом.
Мы не выходили из дома. Не хотели. Не могли. Мы были ненасытны. Вечерами часами смотрели фильмы в постели, закутавшись в один плед, споря о том, кто из героев прав. Она доказывала, что Дарси был невыносим в начале, а я парировал, что это лишь маска. Она закатывала глаза, но потом признавала, что я прав – как всегда. Мы спорили о книгах, о том, кто из героев Остин был самым безумным, а она смеялась, когда я говорил, что все они просто недолюбливали сон.
Мы лежали в темноте, в тишине, которая была громче любых слов. Моя рука на твоей груди, наши пальцы переплетались так естественно, будто всегда знали дорогу друг к другу. Я прижималась к твоему телу, будто эти прикосновения были мне необходимы, как воздух. Ты был таким родным, что в тот момент я наконец поняла, откуда взялась та пустота внутри — просто раньше не было тебя.
Наши тела состояли из миллионов атомов, и под нашими прикосновениями они растворялись, сливаясь в единую Вселенную, в один организм. Две израненные души, нашедшие друг друга, учились верить — не словами, а молчанием, не обещаниями, а дыханием. Нам не нужно было даже касаться — стоило лишь приблизиться, и между нами возникало тепло, та самая незримая нить, которую нельзя разорвать. Мы переплетали пальцы, смотрели друг другу в глаза и понимали: тело никогда не лжет. А раз так — нам больше нечего бояться.
Потому что даже в темноте, даже сквозь боль и преграды, наши атомы тянулись друг к другу, создавая новую галактику — ту, где мы больше не одиноки. И теперь я знала: с этого момента моя жизнь уже никогда не будет прежней. Всё, что было до тебя, меркло, как угасающие звёзды перед рассветом. Никакие прошлые чувства не могли сравниться с этим — с тем, как твоё присутствие наполняло меня до самых краёв, как в твоих объятиях я находила дом даже без единого слова. Больше не нужны были доказательства, клятвы или объяснения. Только это — тишина, в которой мы понимали друг друга без звука, и прикосновения, которые говорили: "Ты — мой. А я — твоя. Навсегда."
Мы часто сидели у камина, где она, свернувшись калачиком на моих руках, воодушевлённо спорила со мной про классику, а я целовал её в макушку, соглашаясь только для того, чтобы продолжить спор. Она включала ту самую дерзкую фею, что я встретил однажды в магазине, но теперь я знал, как её утихомирить – одним прикосновением, одним шёпотом, одним поцелуем.
По утрам, когда она спала, я рассматривал её лицо – безмятежное, без следов той боли, что была в её блоге. И понимал: я зависим. От её смеха, когда она роняла ложку в кастрюлю. От её вздохов, когда засыпала у меня на груди. От того, как она говорила "люблю", будто это единственное слово, которое имеет значение.
Я научился говорить это вслух «ЛЮБЛЮ». Постоянно. Впервые за всю жизнь. Научился шептать эти слова, когда она сопела, зарывшись носом в подушку. Произносить их, когда она пыталась спорить со мной. Кричать их, когда её тело сжималось вокруг меня.
Хитклиф был прав: "Я не могу жить без моей жизни! Я не могу жить без моей души!" И я понимал теперь, что значит любить так, чтобы это пережило саму смерть.
Она стала моим наркотиком. Моим воздухом. Моей вечной страстью. И каждый раз, когда наши тела сливались в одно, я знал – без неё я пустая оболочка. Потому что она не просто вошла в мою жизнь. Она стала самой жизнью.
«Когда женщина любит по-настоящему, она становится маленькой девочкой" — я смеялась над этой фразой, пока не поняла, что сама превратилась в капризного ребенка, который топает ножкой, когда его "мистер Дарси" надевает пиджак, собираясь в офис. Я ловила себя на том, что закатываю глаза, когда он задерживался на работе, и тут же краснела от стыда — ведь мне было тридцать два, а не тринадцать. Но с ним все правила стирались.
Мы стали друг для друга опасной дозой — я ловила кайф от его прикосновений, как наркоман от иглы, а он терял голову от моих поцелуев, словно утопающий, хватающийся за последний глоток воздуха.
Как в том проклятом романе, который я ненавидела и обожала одновременно — мы были коллекционером и бабочкой, тюремщиком и пленником, палачом и жертвой. Добровольной. Я знала, что это безумие. Что мы сжигаем друг друга дотла. Но разве можно остановиться, когда пламя стало единственным светом в темноте?