— Вам повезло, что после такого стресса вы не потеряли малыша, - сказал врач, но я уже не слушала. Это был его ребенок - такой же боец, как отец. Он хотел жить, я знала это.
Я обняла живот руками, чувствуя, как слезы катятся по моему лицу. Это было второе чудо за эти 72 часа. "Спасибо", - прошептала я кому-то там, наверху, не зная, благодарю ли я Бога, судьбу или просто эту жестокую, прекрасную жизнь.
Глава 47 "Начало"
— Значит, будем жить, — хрипло выдохнул Адам, сжимая мою руку в своей слабой, но всё такой же горячей ладони. Его тело, опутанное трубками и проводами, казалось хрупким, но в глазах горела та самая стальная воля, которая не давала ему сдаваться даже в самые страшные минуты. Я видела, как он стискивает зубы, когда боль становилась невыносимой, как капли пота стекали по его вискам, но сейчас в его взгляде читалось только одно — решимость, смешанная с бесконечной нежностью ко мне.
— Скажи мне, что ты спала в эти дни? — Он медленно провел пальцами по моим темным кругам под глазами, и в его голосе дрогнули нотки страха, вины и чего-то такого щемящего, что у меня перехватило дыхание.
Я лишь улыбнулась, лгала так же легко, как когда-то врала о том, что не чувствую ничего к нему.
— Да, конечно, спала. И даже не переживала.
Но он знал. Знал, что я не отходила от его палаты ни на шаг, знал, что медсестры шептались, глядя на мое бледное, изможденное лицо, знал, что я не могла проглотить ни кусочка, пока его жизнь висела на волоске.
Я слабо улыбнулась, проводя пальцами по его исхудавшей щеке, ощущая под подушечками шершавую щетину.
— У нас теперь есть планы на ближайшие восемь месяцев, мистер Рейнольдс. Надеюсь, ты готов к такому марафону?
Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло недоумение.
— Восемь? Но доктор сказал...
Я протянула ему снимок УЗИ, где красовалась крошечная точка — наше чудо. Наше будущее.
Адам замер, будто его ударили током. В палате стало так тихо, что я услышала, как участился звук кардиомонитора, как затрепетало его дыхание. Его пальцы дрожали, когда он взял снимок, и вдруг — я увидела в его глазах тень страха, такую же, как в тот день, когда он узнал о этих 20%.
В этот момент дверь открылась, и вошел доктор Лейн с табличкой анализов.
— Все показатели в норме, — начал он, но, заметив наше напряжение, добавил, и его губы растянулись в понимающей улыбке: — И да, для вашего спокойствия — рассеянный склероз не передается по наследству. Ваш малыш будет абсолютно здоров.
Он объяснил, что теперь мне нужно будет чаще сдавать анализы, что мы должны следить за моим состоянием, но его слова тонули в грохоте моего сердца. Потому что Адам... Адам преобразился.
Казалось, в его глазах зажглось новое солнце — яркое, теплое, полное надежды. Он осторожно, с каким-то почти священным трепетом, положил свою большую ладонь мне на живот, будто боялся повредить что-то хрупкое.
— Ты права, — прошептал он, и в его голосе звучала новая, незнакомая прежде нота - что-то глубокое, бесконечно нежное и вместе с тем непоколебимо твердое. — Теперь у нас есть ради чего жить. Втроем.
А потом вдруг усмехнулся, и прежний, дерзкий Адам на мгновение вернулся, подмигнув мне.
— Хотя, если он унаследует твой аппетит, нам придется покупать холодильник побольше.
Я рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как что-то теплое и огромное распирает мне грудь. 72 часа ада. И два чуда. Одно — он жив. Второе — в нас уже теплится новая жизнь.
Адам поправлялся быстрее, чем ожидали врачи. В его движениях появилась новая целеустремленность, в глазах — огонь, которого не было раньше. Теперь у него была причина бороться, ради которой стоило преодолевать любую боль. Наш ребенок стал его самой сильной мотивацией, тем, что давало ему силы вставать каждое утро с улыбкой.
Уже через месяц он настаивал, чтобы я не вставала лишний раз, сам завязывал мне шнурки с сосредоточенным видом и подкладывал подушки под спину, как будто я сделана из хрусталя. А мой живот рос не по дням, а по часам — к четвертому месяцу я уже с трудом видела свои ноги, а Адам смотрел на меня так, словно я совершаю невозможное.