А потом…
Потом я встретила своего мистера Дарси.
Не того, что с обложки — утончённого, идеального, вымышленного. А настоящего — колючего, сложного, опасного. Того, кто сначала разбил мне сердце, а потом собрал его заново — по кусочкам, с трепетом, как редкую книгу, которую нельзя потерять.
Любовь — это не магия.
Это когда ты ненавидишь человека всей душой, а через год ловишь себя на мысли, что не можешь уснуть без его дыхания на своей шее.
Это когда он кричит на тебя днём, а ночью осторожно накрывает пледом, потому что "ты всегда мёрзнешь".
Это когда кажется, что всё кончено — а потом оказывается, что это только начало.
Я верю в книги.
В "Гордость и предубеждение", где Элизабет и Дарси прошли через непонимание, чтобы найти друг друга.
В "Джейн Эйр", где любовь победила безумие и боль.
В "Грозовом перевале", где даже после смерти они не смогли расстаться.
Я верю, потому что живу это.
Каждый раз, когда он злится на весь мир, но никогда — на меня.
Каждый раз, когда я понимаю: да, любовь Хитклифа и Кэти существует.
Она — вне времени. Вне пространства. Вне логики.
Ты думаешь, что во тьме?
Подожди.Скоро ты поймёшь, что эта тьма была всего лишь тенью от того света, который уже спешит к тебе. Как спешил ко мне мой Дарси — через гнев, через боль, через непонимание.
Как спешат к своим героиням книжные принцы — не потому что это легко, а потому что иначе нельзя.
Опубликовано.
Глава 49 "Отражение наших звёзд"
Прошло 22 года.
Время текло, как река – то бурными потоками испытаний, то спокойными заводями счастья. Были ночи, когда я просыпалась от сдавленного стона Адама, когда болезнь возвращалась, и он, стиснув зубы, боролся с болью. Но утром он всё равно вставал первым, готовил кофе и целовал меня в висок, будто ничего не случилось. "Мы справимся", — говорил его взгляд. И мы справлялись. Всегда. Потому что наша любовь давно переросла в нечто большее — в целую вселенную с тремя солнцами и бесконечными созвездиями воспоминаний.
Престон... Наш первый бунтарь с душой поэта. Вылитый Адам — такой же широкоплечий мужчина с карими глазами, с той же волевой линией подбородка. Но когда он зачитывался Хемингуэем, споря о "старике и море", или декламировал наизусть сонеты Шекспира, я не могла удержаться от улыбки: генетика — вещь упрямая, но душой он весь в меня. Адам хмурился, делая вид, что обижен, но в его взгляде читалась гордость. Особенно когда Престон поступил на литературный факультет. «Хоть кто-то в этом доме будет говорить нормально», — шутил он, хотя сам тайком перечитывал конспекты сына.
Я помню тот вечер, когда Престон впервые привёл домой Лизу, свою однокурсницу. Его глаза горели тем же огнём, что и у Адама в день нашего первого поцелуя. "Главное — не теряй себя", — сказал тогда Адам, неожиданно обняв сына. И в его голосе звучали все наши ошибки, все падения и восстания из пепла. В тот момент я увидела, как мой некогда циничный муж давал советы по обольщению, и я смеялась, наблюдая, как этот суровый мужчина превратился в романтичного наставника.
Эдриан и Аделина... Наши двойняшки. Двадцать два года назад они поместились у меня на руках, а сегодня — Эдриан учится на юридическом, а Аделина — на врача. Адам воспитал в мальчиках стальной стержень, но наша дочь... Боже, она была его слабостью с первой минуты.
Аделина — единственная из детей унаследовала мои черты: золотистые волосы, голубые глаза и упрямый нрав от своего отца. Когда ей было пять, Адам построил для неё замок из картонных коробок и провозгласил "принцессой Рейнольдс". В шестнадцать она пришла с первой любовью, и мой брутальный муж превратился в комок нервов. "Домой — к девяти. И если ты её тронешь — я тебя убью», — говорил он каждому её ухажёру таким тоном, от которого у парней подкашивались ноги. А я лишь качала головой: «Она взрослая, Адам!» Но вечером, когда дверь закрывалась, он обнимал меня и шептал:
— Я не готов. Если кто-то сломает её сердце....
— Тогда мы убьём его вместе, — заканчивала я фразу, чувствуя, как его смех вибрирует у меня в волосах.