Но самые драгоценные моменты — это когда дом затихал. Дети разъехались по университетам, и мы оставались вдвоем в нашем доме. Двадцать два года, а его прикосновения всё ещё заставляют мой пульс бешено колотиться. Мы могли часами говорить ни о чём или молчать, сплетаясь пальцами. Мы стали чем-то большим, чем просто мужем и женой — мы были двумя половинками одного целого, связанными миллиардом невидимых нитей.
Адам редко пользовался тростью, хотя иногда боль сводила его с ума. Но он упрямо отказывался от помощи, оставаясь той самой скалой, на которой держалась наша семья. Наши дети боготворили его — не только за то, что он создал один из крупнейших благотворительных фондов страны, которым мы занимались вместе, но и за то, каким он был. Каждое утро он проверял почту от подопечных — детские рисунки и письма с благодарностями мы развешивали на стенах в его кабинете. Все они тоже были нашими детьми.
Сегодня к нам должны прийти Джейк и Оливия — та самая официантка, которая была на том дне рождения, где мы познакомились с Адамом. Они до сих пор вместе, и их история стала зеркалом нашей — такой же страстной, такой же упрямой.
Я наблюдала, как Адам колдует у плиты (его фирменные стейки с розмарином были легендой), а сама нарезала салат. За ужином мы обсуждали наших детей — Эдриан был влюблён в Мелиссу, дочку Джейка, с пятнадцати лет. Мы сплетничали за бокалами вина, как дети, зная, что официально они ещё не пара, но всё к этому идёт. Тем более, они учились в одном колледже. Эдриан, наш сдержанный юрист, превращался в романтика, когда дело касалось дочери Джейка — писал ей письма на пергаменте, цитируя "Грозовой перевал", водил на крыши смотреть закаты.
Когда гости собрались за столом, Джейк, как всегда, начал с угроз: "Надеюсь, твой сын её не обидит". Адам лишь усмехнулся, отрезая кусок мяса: "Он Рейнольдс. Мы любим только один раз". В его глазах мелькнуло что-то тёплое, когда он поймал мой взгляд мы смеялись и сплетничали как дети.
Позже, когда все разошлись, мы с Адамом смотрели на звёзды.
— Помнишь наше свидание под звёздами, когда родился Престон? — прошептал он, обнимая меня за плечи. Я кивнула, прижимаясь к его груди. — Я посоветовал Эдриану свозить Мелиссу в обсерваторию. Взял билеты на себя.
Он рассмеялся, и этот звук, такой родной, смешался с шелестом листьев.
— Ты всё ещё та самая девчонка, которая верит в сказки.
— Нет, — поправила я его. — Я та самая женщина, которая знает — они существуют.
И когда его губы коснулись моих, я поняла: наша история — это не просто любовь. Это легенда, которую будут рассказывать наши дети. И их дети.
А звёзды над городом мерцали всё так же ярко, как двадцать два года назад.
Глава 50 "Последний танец"
Я сидела у камина, обхватив чашку горячего чая, которая уже начала остывать в моих дрожащих руках. Пальцы скользили по экрану планшета, листая страницы нашего семейного блога - этой хроники нашей любви, которую я вела все эти двадцать два года. Двадцать два года с того момента, как его сильные пальцы впервые переплелись с моими. На экране замерла фотография: Диснейленд, Адам в этих дурацких ушах Микки Мауса, весь перемазанный мороженым, который наша маленькая Аделин с восторгом размазала по его лицу. Престон на заднем плане карабкался на статую Гуфи, а я... я смеялась, не подозревая тогда, что счастье может быть таким простым и одновременно таким хрупким.
— Эми?
Голос Адама прозвучал напряженно, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела его стоящим в дверях - в тех самых очках, которые я вечно теряла, а он всегда находил. В его руке был телефон, экран которого светился профилем Аделин. Его пальцы сжимали аппарат так крепко, что костяшки побелели.
— Наша принцесса выложила новый пост, - сказал он, и в его голосе я услышала странную смесь отцовской гордости и глухой тревоги. Он протянул мне телефон. На экране - наша золотоволосая Аделин с моими голубыми глазами и его упрямым подбородком, обнимала симпатичного брюнета.
— Ты знаешь кто это?- спросил он тем же тоном, каким когда-то спрашивал о ее первых шагах, первых словах. В его глазах читалось что-то первобытное - инстинкт защитника, готового растерзать любого, кто посмеет приблизиться к его детенышу.