Я рассмеялась, протянув руку, чтобы прикоснуться к его щеке, почувствовав знакомую щетину — Успокойся, мистер Рейнольдс. Может быть, она нашла своего мистера Дарси? — Мой поцелуй задержался на его щеке дольше обычного.
Он хмыкнул, но глаза выдавали его - в них горел тот же огонь, что и тогда, когда он провожал ее на первый школьный бал.
— Она же еще моя маленькая девочка... - прошептал он, и в этом "еще" было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как его пальцы уже набирали запрос в поисковике - он собирался проверить этого парня вдоль и поперек. В этом был весь Адам - его принцесса должна быть в безопасности, даже если для этого придется перевернуть весь мир.
То утро началось с неестественной тишины. Не той уютной, когда мы лежим, слушая, как за окном просыпается город. А с пугающей, звенящей тишины, в которой не было его дыхания, его храпа, его привычного "Доброе утро, миссис Рейнольдс".
Я потянулась к его стороне кровати - простыня была холодной.
— Адам? - мой голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Ответа не последовало.
Кофеварка булькала на кухне, когда я осознала - душ шумит уже двадцать минут. Двадцать вечностей, за которые мое сердце начало колотиться так, будто хотело вырваться из груди.
Я бросилась в ванную. Дверь была заперта.
— Адам?! - сначала постучала, потом била кулаками, потом плечом - как в тех глупых фильмах, которые мы с ним так любили высмеивать. Когда дверь поддалась, мир остановился. Он лежал на кафеле лицом вниз, его сильное тело выглядело таким... беззащитным. Я рухнула на колени, прижала ухо к его груди. Тишина. Абсолютная, леденящая, невыносимая тишина. Мои пальцы дрожали так, что я трижды ошиблась, набирая 911.
— Муж без сознания! Он не дышит! Боже, он не дышит! - мой собственный голос звучал чужим, разбитым.
Воздух перестал поступать в легкие - будто кто-то сжал горло стальными пальцами. Мир сузился до этого холодного кафеля, до его неподвижного тела, до звона в ушах, который становился все громче.
Больница. Бесконечные белые стены. Резкий запах антисептика, въедающийся в кожу. Зеленые линии на мониторе прыгали, как обезумевшие.
— Бактериальный менингоэнцефалит, — врач щелкал ручкой, избегая моего взгляда. — На фоне подавленного иммунитета из-за рассеянного склероза...
Я кивала, не слыша слов. В голове крутилась одна мысль: Он же сегодня утром смеялся над шуткой Престона. Как так? Как это возможно? Мое тело дрожало мелкой дрожью, губы беззвучно шептали молитву, любую молитву, лишь бы он открыл глаза. Хотя бы на секунду. Хотя бы взглянул на меня в последний раз.
— Он в коме. — сказал врач, и эти слова прозвучали как приговор. Что-то внутри меня разорвалось - острая, режущая боль где-то в районе сердца. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Слезы текли по щекам, но я даже не замечала их.
Дети приехали к вечеру.
Престон - вылитый отец, такой же высокий, с такими же ямочками на щеках - стоял бледный, с трясущимися руками. Когда он обнял меня, я почувствовала, как дрожит его сильное тело, воспитанное Адамом быть крепким. "Мама..." - его голос сорвался на шепот.
Аделин, моя золотоволосая принцесса, сидела у кровати отца, сжимая его руку в своих маленьких ладонях. "Пап... мы здесь..." - шептала она, а слезы катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки.
Эдриан, наша копия, стоял у изголовья, всматриваясь в мониторы с тем же сосредоточенным выражением, какое было у Адама, когда он решал сложные вопросы фонда.
Три месяца. Девяносто два дня.
Каждое утро я приходила к нему, брала его руку в свои и говорила. Говорила о том, как Эдриан и Мелисса наконец признались в чувствах, как Престон готовится сделать предложение Лизе, как Аделин сдала сложнейший экзамен по хирургии. Рассказывала, что в фонд пришло новое письмо от того мальчика, которому мы помогли пять лет назад - он поступил в университет.
Читала ему его любимые книги и рассказывала о нашем знакомстве. Иногда мне казалось, что его пальцы слегка сжимают мои в ответ. Может, это было самообманом, но я цеплялась за эту надежду. Я держала его руку, будто пытаясь передать ему часть своей жизни, своих сил, которых у самой уже почти не оставалось. "Я люблю тебя, - шептала я, - просто... просто живи. Пожалуйста."