13/25 октября 1891. Воскресенье.
Усуки — Цурусаки.
С десяти часов утра отслужили в церковном доме обедницу; молились, кроме нас, Алексей Огино, его мать и сестра, и два брата Нагано; пели четверо: Иидзима, Огино, Лукия и Акила, и ужасно разнили; проповедь была на слова Апостола о посвящении всех дел своих Богу: «Аще ясте, аще пиете… во славу Божию, — мы отмечены именем Христовым и запечатлены Духом Божиим, так должны на всех своих делах являть эту печать, чтобы они были почтенны, как почтенны вещи, принадлежащие императору, и отмечены его гербом» и так далее.
У католиков здесь живет французский патер (в Оита — два), и есть катихизатор; на молитву к ним собирается, говорят, человек двадцать; нельзя сказать, чтобы плодовито было и для них сие место. Протестантов также есть здесь немного. Католики пишут на своих церквах: […], точно в насмешку над собой, ибо сделаться католиком, значит в собственном смысле лишиться отечественного языка (для самых важных обстоятельств в жизни — обращение к Богу), лишиться отечественных законов (которые Папа имеет право дозволить или нет), лишиться государя (которого Папа может отставить), словом, лишиться отечества и сделаться гражданином узкого и тесного Рима, — какое же тут […] — «вселенскость»! — вот подлинное имя для них. С двух часов назначена была проповедь для язычников, и когда мы шли на проповедь, нас догнал посланец из гостиницы с известием, что пришел пароход и нужно ехать на него, ибо он с полчаса небольше простоит; но так как нельзя было оставить собирающийся без обещанной проповеди, то мы отказались ехать на этом пароходе; впрочем о. Петр пошел в контору справиться, не может ли пароход простоять несколько дольше; так как о. Петр мог вернуться только во время проповеди, то было условлено, что если он придет и станет, то я должен не растягивать проповеди, а поскорей кончать, ибо пароход ждет; если же сядет, то — знак, что я могу говорить сколько угодно, — пароход, не дожидая нас уходит. Проповедь была в доме Клуба, на месте бывшей княжеской крепости; народу собралось человек до двухсот. Сначала говорил Алексей Огино, и пребезобразно: кричал, выругал слушателей свиньями, подрывающими корень дуба, желудями которого пользуются, ввернул нелепость, что христианство поможет Японии завоевать весь мир, объяснил, что слово «Иисус» китайское. Я говорил час с четвертью первоначальную проповедь к язычникам; слушали весьма спокойно и внимательно; в заключение, по обычаю, указал, что продолжение могут слушать у здешнего православного катихизатора.
Чтобы не дожидаться, без всякого дела сидя, следующего парохода, который мог прийти только чрез сутки, мы с о. Петром отправились тем же путем обратно в Оита, чтобы в Беппу сесть на пароход. В сумерки достигли подножия горы и при свете звезд делали перевал. Достигши вершины крайне усталые и голодные, мы остановились в придорожном домике и, отдыхая, подкреплялись вареными яйцами и рисовыми кваси; кстати, взяли и фонарь, при свете которого удобнее и безопаснее было спускаться; у подножия взяли тележки, думая добраться до Оита; но прибыли в Цурусаки, 2 1/2 ри от Оита, в половине десятого и так озябли, что принуждены были искать крова и ночлега здесь. Это первое время, когда почувствовалась здесь осень; доселе совсем летняя одежа вполне достаточна была.
14/26 октября 1891. Понедельник.
Цурусаки — Беппу — Мицу (Иё).
В семь часов утра отправились из Цурусаки; улицы города уже были украшены флагами — по случаю прохода войск на маневры. По всем деревням до Оита и в Оита — тоже; пред многими домами стояли ведра или кадки с водой для утоления жажды проходящих воинов; народ сновал по всем направлениям, жадный до зрелища; не доезжая до Оита — направо у реки видели лагерь, налево шла стрельба — производилось ученье; толстый генерал, стоя на мосту, в бинокль наблюдал маневр. Мы проехали чрез Оита, не останавливаясь; в селении Кантан сели на лодку и переправились на берег, где, проехавши опять 1 ри в тележках, остановились в Беппу, чтобы, дождавшись парохода, следовать дальше. На лодке я откровенно сказал о. Петру, какое впечатление вынес из обзора его Церквей: «Это впечатление — отчаяние; все катихизаторы ленятся и бездействуют; ни одной Церкви нет удовлетворительной; лучше других Янагава, но и там — совсем охладевшие, вроде Павла Айноура, показывают беспечность катихизатора, да и его самого — о. Петра, ибо там и его родной дом, и его священническая резиденция. Если чрез два года найду Церкви в таком же положении, то катихизаторы будут отставлены; достаточно будет священнику иногда приезжать, чтобы преподавать таинства тем немногим христианам, которые ныне имеются. Десять Церквей у него (со включением Фукуока) — Церкви не юные, ибо уже десять лет тому назад некоторые существовали — и во всех христиан в совокупности только 245 человек, со всеми ослабевшими в вере в том числе; стоит ли же содержать катихизаторов при таком ничтожном результате их деятельности! А расход–то ведь какой! Я до того опечален тем, что видел, что от стыда не буду в состоянии ни слова написать в Россию о своем обзоре. Пусть отныне о. Петр строго наблюдает за подведомыми ему катихизаторами; пусть теперь же, вернувшись в Янагава, составит письмо и разошлет ко всем им такого содержания: „Вы обещались Епископу отныне трудиться, так исполняйте обещание, не забывайте о нем“. Потом, при своем объезде Церквей в декабре, пусть хорошенько посмотрит, трудятся ли; если кто опять ленится, пусть сделает строгий выговор с угрозой сделать вычет из содержания, если не исправится (не трудиться да не есть); если после вычета — в месяц–другой все–таки не будет найден трудящимся, пусть отошлет такого в Миссию, которая будет знать, как поступить с ним (или вновь испытает, или прямо отставит). Пусть не позволяет катихизаторам оставлять своих мест и произвольно начинать проповедь в других (что делается катихизаторами большею частью просто для развлечения, а не по нужде)». — На сем месте прервали писанье в Беппу извещением, что пришел пароход, идущий в Мицу, в провинции Иё, на Сикоку, откуда–де всегда есть случай в Бакан. Отправились в два часа. Пароходик с удобной каютой первого класса, где можно сколько угодно спать и скучать, за неимением другого дела. В двенадцать часов ночи прибыли в Мицу, где после строгого полицейского досмотра моего билета, причем, так как в нем не обозначена провинция Иё, пришлось объяснять, что здесь я совсем случайно, только по пути в Бакан, нашли не менее удобную гостиницу, где можно было бы спокойно доспать ночь, если бы не феноменальный храп какого–то гостя за бумажной перегородкой.
15/ 27 октября 1891. Вторник.
Мицу — Хиросима.
Оказывается, однако, что в Бакан из Мицу не всегда есть случай, а в Хиросима — каждый день; итак, направляемся в одиннадцать часов утра в Хиросима, откуда, говорят, уже неложно каждый день идет пароход в Бакан. — В Хиросима прибыли в пять часов пополудни, на дрянненьком пароходике в отвратительном обществе двух баб, из которых одна все время хрипела, как зарезанная, в какой–то свисток во рту, и обе вместе хохотали, как сумасшедшие; чтобы по возможности убежать от сего общества, я углубился в чтение повести, подаренной мне в Оита автором Сато Куратаро, и потерял всякое уважение к нему как к автору: преплохая повестенка, в которой герой — какой–то юноша — точно деревенская кукла — сначала представлял завзятых буддистов, потом христианских проповедников; цветы красноречия кое–где рассыпаны, и дрянные цветы, которые только и годны на то, чтобы их бросить. Хорошо, что я воздержался от окончательного предложения ему — поступить в качестве христианского писателя на службу Церкви; отзывы об нем такие лестные были. — В пятом часу снялись на большом пароходе Юсен–квайся из Хиросима, во втором классе, довольно, чистом и удобном; ужинать дали здесь же.