Зато с мсье Пьером (Пётр Красилов) всё ясно. Пусть не с первой, так с пятой минуты. Не возьму на себя смелость утверждать, что это так уж плохо. Потому как традиция осимпатичивания зла, набирающая обороты и на театре, и в литературе, о телевидении и говорить нечего, не просто пагубна, а пагубна коварно. Она сродни опасной болезни, которую пребывающий в благодушестве больной не торопится лечить, ибо не чувствует до поры до времени никаких неудобств. А там глядь – и финиш! Неизлечимо! Этот щеголеватый, не просто приятный, а приятный прямо-таки во всех отношениях господинчик, конечно, не сам дьявол, но уж один из его ближайших подручных – точно. И то, что он делает, – мерзко и гнусно: по законам города палач сначала должен подружиться с осуждённым и только потом смахнуть ему голову с плеч. Так что спаситель, роющий избавительный туннель, всего лишь укорачивает спасаемому путь на эшафот. Где-то Красилов перебарщивает с «перетекаемостью» своего героя, где-то невольно, вероятно, по старой привычке, использует приёмы из амплуа лирического героя, чем до некоторой степени и вызвана симпатия публики, которой сломать привычный шаблон гораздо труднее, чем актёру. Однако даже при некоторой необжитости роли Красилов смог перешагнуть черту узнаваемости и начать доказывать, что ему доступны гораздо более сильные драматические краски.
Свита, играющая этого короля плахи, достойна более пристального внимания, походя хвалить актёров не хочется, а воздать должное, пусть не каждому, но большинству, просто нет возможности. Так что придётся ограничиться общими, но от этого не менее искренними словами благодарности за мастерство: играть «второстепенных героев» у Набокова едва ли не труднее, чем главных.
Достоинства и недостатки спектакля можно разбирать и дальше. Но – не хочется. Да, он «хрестоматиен» в том смысле, что прочитывает роман, а не являет собой некую авторскую конструкцию, проясняющую тайные думы режиссёра, мешающие ему спокойно спать по ночам. Можно снисходительно констатировать наличие ходов и приёмов, где-то уже кем-то когда-то использованных, и столь же снисходительно оправдывать создателей спектакля: ну, хоть инсценировку сделали приличную, в самый раз для первого знакомства с автором. Но давайте попробуем не лукавить. Уважаемый читатель, сегодня вы идёте на тот или иной спектакль в 9 случаях из 10 потому, что вам его рекомендовали ваши знакомые, а не потому, что за него ратует маститый критик, будь он даже столпом и светочем театральной учёности. Это – раз. Не каждый взрослый у нас читал Набокова, даже если брать за единицу измерения ставшую притчей во языцех «Лолиту», что уж про молодых говорить. Наша страна уже лет двадцать с лишним, как перестала быть самой читающей в мире, как раз примерно с того времени, как в нашу литературу вернулся Набоков. Так что и знакомство с автором по нынешним временам не минус, а плюс постановки. Это – два. И наконец, давайте признаемся, что мы, сидящие в зале и наблюдающие за тем, как эффектно падает стена на многострадального Цинцинната, не можем с полной уверенностью сказать о себе, любимых, что принадлежим к числу «существ, подобных ему». Мы – не он! Вот в чём несчастье. Не исключено, что уже непоправимое.
Виктория ПЕШКОВА
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 1,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
Я люблю тебя, Империя!
Искусство
Я люблю тебя, Империя!
СОБЫТИЕ
27 марта – Международный день театра
Злость, разрушение, месть – три лика отвергнутой Грузии в зонг-опере Джулиано ди Капуа «Медея. Эпизоды»
«Обрати на меня внимание! Я ненавижу тебя! Я нежно твоя – и мне не нужен мир, в котором это не так. Умри, планета! И ты, неверный, сдохни под её обломками!» – так без пауз, кажется, должна кричать Медея в том переложении мифа о золотом руне, которое сделал для Театро ди Капуа Алексей Никонов. И следует признать, что сиюминутные аллюзии поэта на любовный геополитический треугольник Россия–Осетия–Грузия лишь усилили женский пафос его поэмы, блестяще разыгранной единственной актрисой – Илоной Маркаровой. Вопреки Никонову, его стихотворный текст не стал политическим памфлетом – он остался тем, чем была традиционная история колхидской царевны: бессильным воплем оставленной любовницы. Ибо величие мифа в том, что он всегда жив и творится в каждое мгновение. И побеждает всегда.
Предвижу: спектакль Театро ди Капуа вызовет яростные споры. Кто-то будет превозносить его до небес за антирусскую смелость. Кто-то – напротив – по этой же причине постарается его замолчать. Боюсь, не правы будут и те, и другие, поскольку упустят главное: несомненную, потрясающую эстетическую самоценность и самой зонг-оперы, и спектакля.
Для гнева есть основания. В основу произведения Никонова положена небесспорная, но возможная аналогия: Медея=Колхида=Грузия, с одной стороны, и Ясон=Эллада=Россия – с другой. Прямое указание в тексте на Осетию взывает к современности. Изложение событий с точки зрения грузинской стороны ставит русскую публику в положение оправдывающихся.
Однако нужно ли нам оправдание?
Начнём с Медеи. Дочь царя Колхиды предаёт отца, предаёт страну, убивает брата, помогает Ясону захватить золотое руно. Девушка связывает себя навечно с Элладой. Назад дороги нет. Она рожает Ясону сыновей и мстительно убивает их, когда неверный муж предпочитает иную партию. С невестой Ясона и её отцом Медея тоже поступает негуманно: Главка сгорает заживо, надев подаренный волшебницей пеплос. Спасая дочь, погибает и отец.
Оставлен Коринф, дальше будут безобразия в Афинах, наконец – возвращение в Колхиду и снова кровь, пролитая детоубийцей.
Это – основа мифа. Беллетристическое оправдание Медеи, снятие с неё обвинений в смерти детей – ненаучная гуманизация. Медея не нуждается в адвокатах: она – женщина, поэтому слишком близка к таинству возникновения жизни, чтобы излишне комплексовать по поводу смерти. Ну а космогоническую основу мифа мы вовсе оставим без внимания, заметив лишь, что именно она подтверждает версию Медеи-убийцы.