И пошли бесконечные наряды. Первый – по роте. В сравнении с учебкой, халява! Никаких команд и стоек «смирно»! На тумбочке можно сидеть и курить при случае. Главное, уборка бычков от кроватей. Далее по мелочам, вымыть Ленинскую комнату, подъезд да санузлы. Грязную работу Лёха не выполнял. Его поставили на фишку. Дневальный должен вовремя срубить фишку, то есть стоять на карауле. Только вместо слова «атас», нужно крикнуть: «Фишка!» – и вся любовь. Пользуясь тишиной, Лёха сел за стол в Ленинской комнате, чтобы написать письмо домой. Только он достал лист бумаги, раздался непонятный перестук.
– Цок. Цок. Цок!
Неприятный звук! Как будто кто-то неумело крадётся. На разводе начальник штаба изо дня в день рассказывал грустную историю о гибели целой роты от лазутчиков: то ли японцев, то ли китайцев.
Лёха выскочил на ЦП. Никого!
– Цок-цок-цок! – услышал он, вернувшись. Что за идиотизм? Так недолго и фишку прозевать. А за это по головке не погладят! Вдруг зайдёт дежурный офицер и увидит бедного художника за работой над дембельскими альбомами?
Лёха прислушался внимательнее. Даже вытянул шею. Звуки прекратились. Тальянкин прошёл в умывальник. Там стоял Палёный, отстирывая кучу носков.
– Палёный, ты не слышал ничего?
– Нет-нет! Ничего не слышал! Сейчас всё постираю и уйду! – старослужащий закрылся ладошками, ожидая удара по голове.
– Тебя, идиота, спрашиваю! Слышал какие-нибудь звуки?
– Нет-нет! Ничего не слышал!
Вразумительного ответа от идиота не дождёшься. Лёха вернулся к письму. Исписал полстраницы.
– Цок-цок-цок!
Звук действовал на нервы. Лёха выскочил из комнаты, сжимая штык-нож. Но, никого! Он замер. Звуки шли из умывальника. Палёный, жив ли?
– Чего делаем? – гаркнул под ухо Лёха.
– Да я, тут, поссать заходил. Я всё-всё постираю!
– Кто цокал?
– Не слышал, не знаю, не бей!
Как говорить с таким чмырём, на ему понятном языке? Лёха сжал ухо Палёного тремя пальцами и прижал к раковине лысую голову.
– А-а! А-а. А-а, – визг Палёного становился всё ниже и тише.
– Кто стучал?
– Я не стукач!
Какой с ним разговор? Лёха прошёл в туалет – никого! Тальянкин задержался в дверях. Он молча наблюдал за Палёным.
Чмырь сделал шаг от раковины.
– Цок!
Ещё шажок.
– Цок!
Во, дела!
– Как ты это делаешь?
– Я, я ничего не делаю!
– Ну-ка, пройдись!
– Цок-цок-цок!
– Палёный, сядь!
Палёный сел.
– Ноги на лавку поставь!
Палёный закинул босые ноги на скамейку. Иссиня чёрные пальцы покрывали толстые грязные ногти, загнувшиеся до самого пола! Вот тебе и цок-цок-цок!
– Всё отстирал?
– Так точно!
– Шагом марш в Ленинскую!
Палёный зашёл в комнату и замер.
– Вот тебе ножницы, обстриги ногти, понял?
Лёхин приказ особого энтузиазма не вызвал. Палёный хотел спать, зевая во весь рот, он не хотя начал состригать свои цокалки.
– Кому носки стирал?
– Много кому, а тебе не буду!
– Почему ты чмо, Палёный?
– У меня поддержки нет, вот почему!
– Откуда ты?
– Из Москвы.
– Ясно. А почему ты Палёный?
– Спалился.
– Когда?
– Я в свинарнике служил. Деды у нас бухали.
– Тебе, небось, перепало?
– Отпил чуть-чуть, пока банку нёс. Потом уснул с бычком в хлеву. Ну и спалил шинельку вместе со свиньями.
– Все свиньи сгорели?
– Одна только. И ту зампотыл забрал, сволочь.
– А потом что?
– Потом в дивизион пришёл фазаном. Стали издеваться: бить по лицу и по яйцам, заставили работать наравне с гусями, а потом и с духами.
– Теперь дедом носки для духов стираешь?
Палёный всхлипнул.
– Своё-то, когда последний раз стирал?
– Некогда мне! Тальянкин, я спать хочу.
– Мотай-ка в умывальник и стирай своё тряпьё!
– Дак ведь, не высохнет до утра!
– Сырое оденешь, не сдохнешь.
– Да чё я себе стирать-то буду?!
Вот же, мразь какая! Лёха разозлился.
– Бегом! – прикрикнул Тальянкин, подражая голосу Быдуся. Сработало.
Палёный снял хэбушку и исчез в умывальнике.
Лёха дописал письмо и пошёл проверить, как там Палёный?
Палёный включил воду, бросил в раковину свои шмотки и завалился спать на деревянную скамейку.
Лёха вздохнул. Разве это человек? Что он сможет сделать без внушения? Это же декоративный щенок, уделанный собственным помётом – который и жрать без пинка не станет!
– Вставай, придурок! Забирай свои шмотки и спи, чмо!
– Это ты чмо! Зачем мою хэбушку замочил?
Что делать, пришлось врезать чмырю по лбу, для его же блага.
Палёный умолк, вскочил на ноги и принялся усердно шоркать своё тряпьё.