– Что тут за кавардак? – раздался голос дежурного по части.
– Палёный вещи стирает.
– Твои, Тальянкин?
– Свои я стираю!
– Тебя, дебила, не спрашиваю! Тальянкин, что ты гонишь? Он своё ни в жизнь не постирает! Уж я-то знаю.
– Я его заставил.
– В этом, любезный, я нисколько не сомневаюсь!
Вот и попал рядовой Тальянкин в чёрный список по неуставным отношениям. Из-за доброты к чмырю болотному!
– Почему в каптёрке свет горит?
– Сейчас выключу.
– Открой-ка двери!
Так и фишку прозевал! Теперь – в немилость к покерам, что похуже шакальего чёрного списка…
И пошли чёрные дни. Один за другим. Под жёстким прессингом азиатов пришлось Тальянкину работать наравне со всеми. В нарядах по столовой Мага его ставил исключительно в мойку. Одного. Но Лёха не позволял себе опускаться до уровня Палёного. В мойку он надевал старую хэбушку и сбитые сапоги. Свежее бельишко Лёха доставал за счёт сохранившихся связей кое с кем из тыловиков.
В самый зной посреди лета, когда Лёха, обливаясь едким потом, принимал в окошке мойки грязную посуду: сердобольный прапорщик подал ему в скользкую от жира ладонь – кусочек сахара с офицерского стола.
– Это почему не в тарелке?
– Это для тебя, сынок.
Папаше было немногим за тридцать…
Закурив, Лёха подумал. Он осознал всю глубину своего падения. Неужели и зампотыл в пророках? Сейчас выполняю положенную солдату работу, скоро начну «помогать» другим, затем выполнять разные поручения, а потом пахать за всех в полный рост: стирать, гладить чужое бельё и чистить сортиры!
Маге он больше не нужен. Зачем тому лесная тропа Бати, если в распоряжении весь автопарк части? А каждый азиат считает своим долгом зачмырить Лёху. Частенько приходиться вскакивать по ночам, отбиваться от двоих-троих сослуживцев, отказываясь «помочь наряду». Долго ли продлиться столь шаткое положение?
Ужасно осознавать мрачное настоящее, уверенно прогнозировать тёмное будущее, не имея ни сил, ни возможности что-либо изменить!
Но вылезать из нарядов надо. Жизненно важно выползти из клоаки общих работ, выкарабкаться любой ценой! Хоть бы и собственных зубов.
Лёхин план осуществился уже на следующее утро. Для этого не понадобилось отчаянных жертв. Всё оказалось гораздо проще. В связи с увеличением объёма работ на строительство гаража потребовался ещё один специалист.
– Есть кто каменщик? – спросил майор у строя.
– Я! – отозвался Лёха.
– Где и сколько работал?
– Год до армии на строительстве ГРЭС! – соврал Лёха, не моргнув глазом.
– Разряд?
– Четвёртый.
– Как умудрился получить?
– СПТУ с Красным дипломом!
– Сегодня же приступаешь к работе! Проверю твой четвёртый разряд!
Лёха чувствовал себя немного Остапом Бендером, и это придавало ему сил. Кирпич он клал однажды в жизни, когда помогал отцу строить гараж. Попытка, не пытка. Глядишь, до конца лета можно профилонить. Господь не выдаст – свинья не съест!
Стройкой оказался незавершённый объект. Докладывал стенку Баха, Лёхе выпало класть козырёк. В помощниках: Абдулла и Муля – чмыри, Гоги и Биджо – не работники. Кавказцы, конечно, достались Тальянкину. Они могли, шутя, набросать кирпичей на крышу. Только и всего. Остальное время они загорали, пели длинные горские песни, прерываясь для перекуров. Лёхе приходилось самому разводить раствор, поднимать его на крышу и делать кладку в одиночку.
Работой Лёхи майор остался доволен. Он проверял кладку сверху, но оттуда не было видно, что кирпичи лежат вкривь и вкось.
Служба вновь стала походить на жизнь. Никаких нарядов, никаких «наскоряк». Работа не бей лежачего. Стройки на лето хватит, а там, глядишь, другой объект подвернётся. И всё же Лёха уставал работать в одиночку. Присел перекурить перед обедом, слышит вопли снизу. У противоположного края крыши стоит Муля и тянет кверху канат. Рядом сидит Баха, сложив ноги по-турецки.
– Мулья! Мулья, блья!!! – раздаётся снизу.
Лёха подошёл на край, посмотреть. Внизу стоял Абдулла, завязав себе на шее верёвку по приказу Бахи. Он догадался просунуть ладони между петлёю и шеей.
– Мулья, вверх! – скомандовал Баха.
– Пусти, Мулья! – взмолился Абдулла.
Мулья ослабил верёвку и тут же получил пинком в грудь.
– Тихо пускай, с-сука!
Мулья удержался на ногах и вцепился в верёвку.
– Абдулля! Как жизнь? – крикнул Баха вниз.
– Баха! Бахтьёр! Скажьи ему! – голос Абдуллы стал заглушать рёв работающего за забором дизеля. Его ноги слегка оторвались от земли!
– Абдулля! Будещ ещё св’инью кушайт?
– Не-е, блья, не буду! Я не куш`ал!